И от этих мыслей в его душе разгорался пожар. Жгучее пламя где-то внутри вспыхнуло с сухим треском. Внезапно захотелось сделать ей так же больно. Прижать её к шкафу, навалившись всем телом и впиться в эти чуть припухшие губы, обжечь её огнём, чтобы она почувствовала без всякого дурмана в голове и без всякой магии, каким он может быть горячим.
Он сглотнул нервно, прячась в тени шкафа, и ответил глухо:
— Ты должна будешь доверить мне… некоторые… свои фантазии и мысли, — он едва совладал с голосом, стараясь говорить спокойно и непринуждённо, — то, что ты хочешь чувствовать или видеть… я сплету специальную тавру и верну её тебе. И мысленно касаясь её… когда это… необходимо, ты будешь чувствовать то, что хочешь чувствовать сама… и видеть тоже. Независимо от того, кто рядом…
Эти слова дались ему с трудом.
Иррис обидела его. Она всколыхнула прошлое, заставив вспомнить, как Регина была вот так же холодна и безразлична с ним. Но когда он впервые соединял их с Салаваром, он не мог остаться беспристрастным, не мог не смотреть в её душу, которую открывал своему брату, и поэтому видел, какой она могла бы быть… в его мечтах.
— А если я не… захочу, — спросила Иррис тихо, — эта тавра не заставит меня… делать… то, чего я не хочу?
— Нет. Ты касаешься её по собственному желанию. Если не захочешь, то и не вспомнишь о ней.
— А… на что она похожа?
— Хм. Некий образ, который ты представляешь. Или видишь, как во сне. Узор, украшение, цветок…
— Цветок?
— Ну, очень часто это именно цветок, — улыбнулся Гасьярд, — зачастую это подарок жениха невесте перед свадьбой.
— А от него можно как-нибудь… избавиться потом?
— Избавиться? Зачем? Если он станет тебе не нужен, если ты не будешь этого желать сама, ты не будешь его видеть.
— Это есть в какой-нибудь книге?
— Иррис! Неужели ты думаешь, что я стану…
— Я должна быть уверена, — оборвала она его с нетерпением.
Он долго рылся в шкафу, а затем достал ещё одну книгу, протянул ей, и руки почти дрожали.
— Здесь есть всё о таврах.
— Спасибо, — произнесла она, прижимая к себе обе книги, словно сокровища, — а теперь я должна уйти.
— И когда я могу надеяться на ответ? — спросил Гасьярд, ощущая, как нехорошее предчувствие в груди перерастает в уверенность, расползается внутри, заполоняя всё, как грозовое облако.
— Как только я буду готова его дать.
Она ушла быстро, оставив Гасьярда стоять и смотреть на своё отражение в гладком лаковом озере поверхности стола. Запах её духов едва уловимым шлейфом коснулся его лица, её сияние всё ещё мерцало в комнате, а отголоски Потока продолжали тревожить невидимые струны внутри, заставляя замирать и тянуться к нему.
Но когда сияние угасло, когда распалось очарование момента, вызванного её присутствием, и к Гасьярду вернулась способность трезво мыслить, он понял, что было не так во всём этом.
Она говорила не о нём.
Всё, что она спрашивала о ритуале, о связи и тавре… касалось кого-то другого, и он понял это совершенно отчётливо.
Это сияние…
Блеск в глазах…
Лихорадочный румянец…
Припухшие, словно от поцелуев, губы…
Это платье, манящее прикоснуться к его хозяйке…
Всё это было для кого-то другого…
И если раньше он лишь подозревал это, то сейчас стал абсолютно уверен.
Все эти вопросы. Эти книги. К чему они? О ком она хотела узнать? Что она скрывает? И куда уезжает уже второе утро подряд?
— Иррис, Иррис, — прошептал он и с досады хлопнул по столу ладонью, — ты взялась водить меня за нос? Обманщица!
Он раздражённо смахнул со стола несколько листов бумаги, чувствуя, как злость, ярость и ревность наполняют его изнутри.
Она не может принадлежать кому-то другому. Она не может вот так откровенно желать кого-то, как она желала сейчас, даже не осознавая, насколько это заметно. Так сиять для кого-то… Так открываться… Это было невыносимо. Видеть это и ощущать, как бушует сила внутри неё. Сила, которой она не знает цены! Сила, которую она готова отдать тому, кто, скорее всего, её не достоин! И тому, вряд ли поймёт, что у него в руках!
Она спрашивала о тавре… Спрашивала в каких книгах это прочитать…
Гасьярд был в ярости. Он был уверен в том, что Себастьян не мог пробудить в ней этого. Тогда кто? Кто мог посягнуть на то, что принадлежит ему? Только ему.
