Сегодня утром она умчалась на коне почти к самому побережью. Сегодня она снова выпустила из себя вихрь и смотрела, как он сорвался со скалы и ушёл в море, упирался одним концом в волны, а другим в небо, вбирая в себя воду и подбрасывая её вверх. И поначалу это ощущение было восхитительным, она словно освободилась от того жара, что сжигал её во сне. Но как только она вернулась обратно, всё началось снова — это томление в груди, эта тоска, это желание во что бы то ни стало увидеть его, услышать и прикоснуться…
Умом она понимала, что с каждым днём это желание в ней всё сильнее, что однажды оно победит волю, и её не спасут никакие утренние скачки. И лишь вопрос времени, когда она сама постучит в его дверь…
А за дверью окажется Хейда…
И представив их вместе, Иррис ругнулась мысленно, совсем как Альберт:
Эта зависимость была так унизительна. Эта жажда похожа на рабство. Почему она не может совладать с собой? Почему её так тянет к нему? За что ей это наказание?
И ненависть её бессмысленна, и ревность. Более того — она просто глупа. Ведь он ничего ей не должен, она сама его отвергла. Альберт может делать, всё что захочет: ходить в бордель, ухаживать за Хейдой и драться ради неё на дуэли. Они с ним теперь просто друзья…
В это утро она решилась. Не совсем понимая, как эта мысль пришла ей в голову, но она решилась пойти к Гасьярду и узнать, как же можно разорвать подобную связь. Раз Альберт не знает, как это сделать или не хочет, тогда она сделает это сама. К тому же у неё есть вполне невинный повод выспросить всё у Гасьярда, не вызывая подозрений.
Армана принесла ей нежно-жёлтое платье, но она отшвырнула его в сторону.
— Красное, — произнесла отрывисто, глядя на себя в зеркало и вспоминая Хейду в золотисто-рыжем шёлке.
Хочет. Она хочет выглядеть так, чтобы он не смог больше смотреть на Хейду.
Она дура. Это правда. Но она ничего не может с этим поделать.
Вот теперь она почти добилась, чего хотела. В книге был подробно описан способ, как разорвать связь, и Гасьярд не соврал — всё было довольно просто.
И она решилась. Сидела, стиснув пальцы, закрыв глаза и мысленно представляя и ленту, которую разрывает, и дверь, которую нужно закрыть, и окно. Она представляла, как кирпич за кирпичом возводит между ними стену. И кирпичи эти были настолько тяжёлыми, почти настоящими. Кажется, у неё останутся после этого синяки, слишком уж сильно она сжимала собственные руки, повторяя это раз за разом, мысленно шепча молитвы, приложив ладонь ко лбу и не понимая, помогло всё-таки или нет. Потому что ни в одной из книг не было написано, что при этом приходится чувствовать.
А после, разбитая и измученная, она обедала с Себастьяном. Всё было, как во сне, они о чём-то говорили, о чём-то совершенно незначительном, а она всё это время внутренне прислушивалась к себе, пытаясь понять, что изменилось.
Что-то изменилось.
Что-то внутри будто оборвалось, оставив пустоту, холод, какую-то отрешённость и безразличие — угли от потухшего костра, в которых уже нет тепла. Ощущение было такое, словно она очнулась после тяжёлой болезни — всё вокруг одинаково серое, и не вызывающее никаких эмоций.
— …сегодня на закате поедем посмотреть на ежегодный праздник первого вина, — говорил Себастьян, — у подножья горы будет представление…
— Праздник вина? — спросила она, отзываясь словно эхом.
— Да, едут все, будет весело, — Себастьян накрыл её руку своей и улыбнулся.
И хотя это прикосновение было успокаивающим и приятным, но она лишь отвела взгляд, улыбаться в ответ не хотелось. Вернее, на это просто не осталось сил.
— Хорошо.
Внутренне она была опустошена этой борьбой и как-то безразлично подумала, что, кажется, связь действительно разорвалась…
Только при этом не испытала ни радости, ни облегчения. Словно часть её души умерла…
— Умный учится на чужих ошибках, а дурак на своих, — произнёс Цинта, глядя на то, как князь снова и снова перечитывает письма, — и хоть и не хорошо это, тыкать в больную мозоль и злорадствовать, но как тут не вспомнить, как утром я говорил тебе, что план с Хейдой был дурацким!
— Цинта! Не зуди!
— И что ты будешь теперь делать? Милена, поди, видеть тебя не захочет, а Драгояр снова попытается убить. Сомневаюсь, что вы теперь на одной стороне.
— В пекло Милену! И Драгояра туда же! — отмахнулся князь.
— И как ты собираешься занять место верховного джарта без союзников?
— Да я вообще уже не собираюсь его занимать! — Альберт вскочил и принялся ходить по комнате, потрясая письмами. — Ты думаешь, после всего этого я хочу жить с ними под одной крышей? Плести интриги и упражняться в злословии? Да гори они все огнём! Я не хочу быть верховным джартом, Цинта, и оставаться здесь тоже не хочу, и уеду, как только…
Он замолчал, швырнув письма на стол.
— Как только — что? — спросил Цинта с некоторым злорадством.
— Ничего.
