Среди терракот мне особенно запомнились две. Одна из них, обнаруженная при раскопках в священной роще Ивинрин, изображала голову молоденькой девушки. У нее был нежный, мягкий овал лица и еще по-детски припухшие, полные губы. Все лицо покрывали идущие параллельно от висков к подбородку линии скарификаций — шрамов, указывающих на племенную принадлежность. Но эти линии не уродовали лица, а напротив, как бы подчеркивали его природное изящество. Чуть раскосые глаза доверчиво вглядывались в мир.
Столь же поэтичен, чист был второй образ — образ юноши. Эта терракота из святилища бога Олокуна Валоде сохранилась плохо. Время пощадило только лицо. Сколько в нем человеческой доброты, мягкости! Благородный высокий лоб, снова чуть раскосые глаза с прямым, открытым взглядом — каждой своей чертой скульптура говорила о красоте молодости, о радости жизни.
Выразительны и бронзовые головы, восхищающие и проникновенностью своего реализма, и завершенностью, и техническим совершенством исполнения. Покрытые зеленовато-черной патиной, эти головы кажутся живыми в полумраке музейного зала.
Я долго любовался одним из женских портретов. Простое, пожалуй, заурядное лицо, какие тысячами и сегодня встречаешь на улицах нигерийских городов. И пусть головное украшение говорит о высоком общественном ранге этой женщины — возможно, жены одного из они, вождей Ифе, — она женщина из народа, и ее скромная, незаметная поверхностному взгляду красота — это красота лучших женщин страны.
Сейчас найдено более двадцати бронзовых голов, и восемнадцать из них находились в этом зале. Они и обнаружены были одновременно, когда в 1938 году на дворе они Вунмонидже было начато строительство — нового дома. Какая случайность собрала вместе все эти сокровища искусства на дворе Вунмонидже, где они были завалены рухнувшей стеной и совершенно забыты? Наверное, никогда не удастся ответить на этот вопрос.
Едва ли не все, писавшие о бронзах Ифе, отмечали поразительное единство их стиля. Собственно, это было одной из причин возникновения самых фантастических гипотез о происхождении этих бронз. Писалось о связи искусства Ифе с культурой этрусков XV века до н. э., о его египетских, персидских и даже индийских корнях. Предполагалось, что эти бронзы могли быть созданы бродячим греком, римлянином или скульптором эпохи Возрождения. Поистине взбудораженное великим открытием воображение историков занесло их в столь далекие заоблачные выси, что никакие принципы трезвого научного исследования уже не могли их там догнать и остановить.
Трудно отказаться от мысли, что большинство находок у Вунмонидже принадлежат одному мастеру. Трудно допустить, что, скажем, два скульптора могли бы воспроизвести манеру один другого с такой точностью и таким полным отрешением от собственной индивидуальности. Искусствоведы обращают внимание и на общую для всех скульптур некоторую условность в изображении глаз, ушей, шеи, подчеркивают сходство замысла и самой техники исполнения различных бронз.
Когда я был в музее, еще одна черта, общая для всех выставленных бронз, привлекла мое внимание. Меня заинтересовало, что все скульптуры представляли человека в минуту наивысшего душевного покоя. Конечно же, это не было случайностью. При своем большом таланте и отточенном мастерстве художник мог бы передать любое душевное состояние, и если из всей гаммы человеческих настроений он выбрал только одно, то здесь чувствуется какая-то особая идея, глубокая мотивированность.
Мне вспоминается предположение одного из ученых, что бронзы Ифе создавались в память об умерших и связаны с распространенным среди йоруба культом предков. Это очень вероятно, ибо и по сей день значительная часть деревянных скульптур йоруба отражает этот древний, известный всей Западной Африке культ. А тогда многое становится понятнее и в настроении, с которым скульптор создавал свои великолепные портреты. В религиозной оболочке древнего верования скрывались присущие нигерийскому крестьянину и уважение к человеку вообще, и его любовь к жизни, и его человечность. Не эти ли чувства воодушевляли неизвестного мастера?
Я вышел из музея. Внизу — шумный перекресток, несколько лавчонок. За улицей, на соседнем пригорке, — двор нынешнего князя — они, его светлый, белый дом. Внизу продолжалась жизнь, пришедшая сюда много веков назад. Оскудел ли ее поток, оставит ли и он после себя что-то такое, перед чем в изумлении будут останавливаться люди?
Талант народа не исчезает.
Рядом с музеем находится массивный, сложенный из красного кирпича дом туземного суда. Он построен на месте, где когда-то стояло деревянное судебное здание, от которого остались только деревянные столбы, поддерживавшие крышу. Эти столбы весьма интересны. Над каждым из них немало поработал какой-то неизвестный резчик, вырезавший в традиционном стиле йоруба связанные по вертикали человеческие фигуры Каждый столб был пестро раскрашен в местной манере. Их грубыми железными скобами прикрепили к колоннам портика нового судебного помещения.
