– Твои слова ранят меня. Это только предположение: моя сила и полное отсутствие Дара у Дженнера не могут быть простым совпадением. Но я никогда не понимал, как это могло случиться. Как можно было, еще ползая в подгузниках, совершить такой отвратительный поступок. Из дневников Кадмуса, которые я читал, было ясно, что он сделал то же самое, даже не подозревая об этом. Так я понял, что Дар можно отнять случайно. Бессознательно. Следуя логике, мне захотелось выяснить, можно ли это сделать сознательно, и тогда я позволил себе небольшой эксперимент с Гаваром и его дочерью.
Это был не самый счастливый час в жизни Сильюна. Он сделал паузу и налил себе очередную чашку кофе. И сам выпил весь кофейник. Зачем предлагать Собаке? В перчатке Черного Билли он не смог бы поднести чашку ко рту, не отрезав себе носа.
Собака заинтригованно смотрел на него и молчал. И хотя Сильюн знал, что этот человек не может причинить ему ничего плохого, взгляд Собаки вызывал у него тревогу. За Собакой числилось три долга: за имя жены, за побег и за жизнь. Но чья это будет жизнь?
Сильюн потрогал рукой горло. Каково это, чувствовать сталь ножа и собственную теплую кровь, льющуюся на грудь?
Он отогнал тревожные мысли и продолжил:
– Я попытался выяснить, может ли Дар перетекать между родителем и ребенком. Я хотел попробовать перелить немного Дара Гавара его незаконнорожденной дочери. Но тогда я делал это вслепую. Только в прошлом году я увидел Дар и только несколько недель назад стал видеть его достаточно отчетливо, чтобы понять, как можно им манипулировать. Честно скажу, эксперимент с Гаваром прошел неудачно. Но такова природа эксперимента, ты их повторяешь до тех пор, пока не получишь положительный результат. Я знал, мое воздействие скажется на Гаваре – начнутся головные боли. Он всегда был вспыльчивым, а стал еще более неуравновешенным. И ты знаешь, чем это закончилось той ночью у ворот. Я хотел посмотреть, сможет ли малышка Либби их открыть. Возможно, я перешел допустимую границу, и Гавар сорвался. Все закончилось очень печально.
Не просто печально, если посмотреть правде в глаза, это была его непростительная ошибка. Вмешательство Сильюна укрепило узы между отцом и ребенком. Но он не предполагал, что Гавар придет в такую ярость, когда Лия решит сбежать вместе с их дочерью.
Сильюн вспомнил, как Лия, смертельно раненная, лежала на холодной земле. Ледяную ярость Гавара и его слова: «Никто не может украсть то, что принадлежит мне». А ведь он по-настоящему, горячо ее любил. Вот такой вышел кошмар. Дженнер склонился над умирающей Лией. Сильюну оставалось только удалиться.
И Дженнер кричал ему вслед: «Сильюн, разве ты ничего не можешь сделать?!»
Он ничего не мог сделать.
«Никто не может изменить того, что уже случилось. Даже я», – ответил он тогда брату.
Нельзя удержать человека, уходящего в смерть. Этого не мог сделать Кадмус Парва у постели умирающей жены. И Сильюн у ворот Кайнестона.
Есть такие дела, которые неподвластны даже Дару.
– Ну, хватит на эту тему, – сказал Сильюн, спрыгивая со стола, на котором сидел, и заглядывая через плечо Собаки. – Я не буду возражать, если ты добавишь немного черного перца. Вчера было ужасно невкусно.
– Завтра сам будешь готовить! – прорычал Собака. – Я уезжаю на рассвете. Есть работа. Твой кузен не успеет понять, что впилось ему в глотку.
Он щелкнул стальными пальцами, прежде чем взял в руки второго кролика и одним отработанным движением мастера вспорол шкурку по всей длине тушки.
И в этот момент у Орпен-Моута сорвало крышу.
Собака зарычал, и если бы Крован превратил его в настоящую собаку, у него бы на загривке шерсть встала дыбом.
Кирпичи вибрировали и рассыпались, превращаясь в пепел, которым они были до тех пор, пока Сильюн с тетей Терпи не начали восстановление поместья. Сильюн поднял голову и увидел ночное небо. На его глазах звездный рисунок начал искажаться. Со стен на пол с шумом посыпались кастрюли и сковородки, их формы размывались, таяли.
– Сюда, быстро! – крикнул Сильюн.
Собаку не нужно было подгонять. Едва они успели выбежать из кухни, стены рухнули, выдохнув клубы пыли. Доски пола у них под ногами обугливались и рассыпались. Сзади раздался страшный грохот – огромная кованая люстра в холле рухнула на каменные плиты пола.
Сильюн обеими руками толкнул входную дверь и вынес ее. Но где же тетя Терпи?
Это было уже не в первый раз.
В течение последних недель отдельные части дома время от времени вновь превращались в руины. Сильюн мог войти в комнату и оказаться на пепелище, стен нет, над головой открытое небо. Так выплескивалось горе тети Терпи, ее мощный, разрушительный Дар вырывался и уничтожал то, что они вместе восстановили. Сильюн делал паузу, а потом они снова брались за работу.
Но сегодня это было слишком. Если тетю вовремя не остановить, она разрушит дом полностью.
– Здесь! – рявкнул Собака, указывая на розарий у дома.
