«Слава» и «власть» – два из пяти основополагающих концептов искусства. Третий – смерть. Ключевые голограммы «Огненного царя» изображают дележку славы и власти Александра его военачальниками – диадохами – после смерти вождя («…мы все ждем, когда начнем делить царство Александра…»). Добиблейское родословие измен и предательств начинается еще до рождения Царя и продолжается весь короткий срок его феноменальных завоеваний. Павсаний убивает Филиппа, отца Александра («Нельзя стоять спиной к… тому, кто, возможно, опасен…»). Пожирают друг друга Птолемей, Антипатр, Антигон. Персидского владыку Дария предают его военачальники. Деметрий, сын (или племянник) Антигона Одноглазого, – тоже предатель, по изменчивому мнению Пирра. И т. д. Пирр, в отличие от всех полководцев Александра Великого, избежал забвения благодаря фразеологии. Но кто помнит, по какому поводу возникла идиома «Пиррова победа»? Где прогремела эта сомнительная победа? А кто помнит Мильтиада и Эпаминонда? Последний возник пародией в чеховской «Свадьбе» как Эпаминонд Максимович Апломбов. А грозный флотоводец Фемистокл, благодаря которому Афины сохранили независимость, стал сопливым сыном ничтожного Манилова в «Мертвых душах». Так что Пирру эпирскому еще повезло!
Чтобы закрепиться в мифе, из которого родилась литература, надо родиться от Зевса. Или от Девы Марии. Но миф давно стал элементом туристического маркетинга и орудием гидов. Себя критику цитировать неприлично, но мы пренебрежем условностями и вспомним вулканически-романтический остров Санторин с его трехслойной кальдерой, хранящей миф Атлантиды:
История – слишком рассеянный редактор Бытия. Только мифологические наслоения, особенно когда писатель умудряется участвовать в набросе слоев – слов, порождающих новый Миф – или продолжающих старый, делают пралитературу собственно литературой. Четвертый слой Мифа – война, в искусстве которой Александру не было равных вплоть до Бонапарта, – естественно вплетается в канву книги. Какая же слава без боя и победы! («Победители – всегда ужасны»). Пятый слой – любовь – путается в ногах у этих великих мужских целей. Вместе же они и создают «голографическую иллюзию». Если учесть, что литература – одна из высших форм иллюзии, платоновская пещера – или черная дыра в полемике Хокинга и Сасскинда, хранящая небывшее, чувственное и выдающая его за сущее и реальное, осталось разобраться с голографией. Кстати, одно из значений термина «элоквенция» – изящная проза. Прозой в привычном смысле описания приключений героя внутри фабулы книга «Огненный царь» не является. Чем же является? Сказано же: чередой голограмм.
Что такое голограмма? Это та же фотография, только объемная. Достаньте карту VISA оттуда, где вы ее прячете, и взгляните на выпархивающего голубка. Что такое литература с точки зрения – не как метафоры наличия мнения, а буквально – как положения относительно пространства? Это изображение графических знаков на плоскости, подключающее – или блокирующее – воображение наблюдателя, в данном варианте – читателя. В случае подключения картинка либо остается аморфно-неподвижной, либо создает иллюзию ритмичного движения в пространстве сюжета. Воображение преобразует двумерный мир в безмерный. Бессюжетное письмо тоже строит пространственно-временную иллюзию, но с помощью иных приемов. «Огненный царь» имитирует многоголосие, некое подобие античного хора с разных временных точек. В пространстве истории проведенные из этих точек прямые и кривые ведут к одному герою и создают иллюзию объемности. Герой, отсутствующий физически, присутствует в контексте мемориально-оценочно. Его невозможно отделить от контекста, как косточку от мякоти плода, и препарировать отдельно от «предлагаемых обстоятельств».