На Истме состоялся Всеобщий совет, и при громадном стечении народа Деметрий был провозглашен вождем Эллады, как прежде Филипп и Александр; обоих, однако ж, Деметрий, кичась своим счастьем, которое тогда так приветливо ему улыбалось, и своим огромным могуществом, полагал гораздо ниже себя. Александр никого из царей титула не лишил и себя царем царей никогда не называл, хотя многие приняли из его рук и венец, и царство, а Деметрий смеялся над теми, кто именовал себя царем, зло потешался над теми, кто именовал царем кого бы то ни было еще, кроме него самого и Антигона, и с удовольствием прислушивался, когда за вином звучали здравицы в честь царя Деметрия, Селевка – начальника слонов, Птолемея – начальника флота, Лисимаха – хранителя казны, Агафокла – правителя Сицилии. Другим царям доносили об этих потехах Деметрия, но они лишь посмеивались, и только один Лисимах негодовал на то, что Деметрий считает его скопцом: как правило, хранители казны были евнухи. Вообще Лисимах был самым заклятым его врагом. Глумясь над любовью Деметрия к Ламии, он говорил, что впервые видит потаскуху, выступающей в трагедии, а Деметрий отвечал: «Моя потаскуха чище Лисимаховой Пенелопы».
– Жалкие ничтожные люди!
– Ты не любишь людей?
– А за что любить воров?
– Они – тоже люди.
– Именно, они – люди.
– Ну, это в узком понимании.
Отправляясь в обратный путь, Деметрий написал в Афины, что немедленно, как только прибудет, желает пройти посвящение в таинства, причем весь обряд целиком, от низшей до созерцательной ступени, намерен постигнуть сразу. Это было противно священным законам и никогда прежде не случалось, ибо Малые таинства справлялись в месяце анфестерионе, Великие – в боэдромионе, а к созерцательной ступени посвященных допускали не раньше, чем через год после Великих таинств.
Но когда прочитали письмо Деметрия, выступить с возражениями отважился один лишь факелоносец Пифодор, да и то безо всякого толку, потому что афиняне, послушавшись совета Стратокла, решили называть и считать мунихион анфестерионом и справили, исключительно для Деметрия, священнодействия в Агре. После этого мунихион из анфестериона превратился в боэдромион, Деметрий принял дальнейшее посвящение и сразу же был приобщен к числу «созерцателей». По этому случаю Филиппид в укор и поношение Стратоклу написал:
Деметрий, когда ему прочитали, сказал нечто вроде… и широко известным жестом дополнил или растолковал для непонятливых, куда он имел в виду следует идти поэту и слушателям.
Среди многочисленных злоупотреблений и беззаконий, которые тогда творились, больнее всего уязвил афинян приказ безотлагательно раздобыть двести пятьдесят талантов, ибо, увидев, что деньги собраны – а взыскивались они с неумолимою строгостью, – Деметрий распорядился передать все Ламии и другим гетерам на мыло, румяна и притирания.
Больше убытка граждан тяготил позор, и молва была горше самого дела.
– Вот в это не верю!
– Мне нравится, когда входят в роль. Искренне.
– Глаза горят.
– Именно так. Сами верят в то, что нужно верить. По команде также.
– Парад веры.
– Знаешь, давай лучше о хорошем… чудесны пуркарские вина…
– Да. Это так.
Ламия сама, готовя для царя пир, многих обложила своего рода налогом, и пир этот роскошью и великолепием прославился. А ее очень удачно и верно прозвали «Погубительницей городов». А самого Деметрия стали называть «Мифом»: в мифах, дескать, своя Ламия, а у него – своя.
– Слушай, а чего ее так назвали? В мифе же… это такой ужас!., просто, кошмар!..
– Не знаю. Не могу сказать. Но, возможно, имея ее, он на самом деле, получал восторг, как бы имея чудовище.
– Странно.
– С ним и тут – везде странно.
– Ясное дело, однако он или больной, или чудовищный храбрец… со страшным сдвигом… то есть, совсем больной.
Любовь Деметрия к этой женщине внушали ревность и зависть не только его супругам, но и друзьям. Однажды от него прибыло посольство к Лисимаху, и тот, на досуге, показывал гостям глубокие шрамы у себя на бедрах и на руках, и говорил, что это следы львиных когтей и что остались они после схватки со зверем, наедине с которым запер его когда-то царь Александр. Тут послы со смехом заметили, что их царь тоже носит на шее следы от укусов дикого и страшного зверя – Ламии.