Однако стоило лишь ей упомянуть о позировании, как все остальное Конан пропустил мимо ушей. Все, о чем он мог думать, это о том, как стояла на столе обнаженная Ариана. К собственному смущению, он ощутил, что краснеет. Она же не могла иметь в виду... Она же не хотела сказать...
– Ты говорила об Ариане. Она велела что-то мне передать?
– Ну почему она обнаружила тебя первой? – вздохнула Керин. – Да, просила. Она ждет в твоей комнате, хочет сказать тебе что-то важное, – и девушка недвусмысленно подмигнула.
Конан со скрежетом отодвинул табурет.
– Детка, – обратился к ней Ордо, как только северянин поднялся. – О каком это позировании ты говоришь? Может, я тебе сгожусь? – Керина тут же опустилась напротив него.
Всю дорогу, пока он шел к лестнице, Конан ожидал, что вот-вот за спиной у него раздастся возмущенный вопль Ордо, но когда он наконец оглянулся, то обнаружил, что одноглазый с радостной улыбкой кивает в ответ на слова девушки. Со смехом Конан взбежал по лестнице. Похоже, за свою серебряную монету его приятель получит удовольствия полной мерой.
Наверху из узкого коридора в обе стороны вели грубые, скверно сделанные двери, – ибо комнаты, бывшие здесь изначально, позднее оказались разделены на меньшие помещения. Толкнув створку, сколоченную из неоструганных досок, Конан обнаружил, что Ариана стоит у маленького окна. На ней по-прежнему был его плащ, полы которого она стискивала у горла. Закрыв за собой дверь, он прислонился к стене.
– Я позирую, – заявила она без предисловий.
Он не мог понять, что значит ее взгляд.
– Позирую для друзей, у которых нет денег, чтобы нанять натурщиц. Я делаю это часто, и никогда не испытывала смущения. Впредь до сегодняшнего дня.
– Я просто смотрел на тебя, – заметил он негромко.
– Ты смотрел на меня. – Она издала смешок, похожий на рыдание. – Ты смотрел на меня, и я чувствовала себя как одна из тех девиц в «Зарезанном быке», которые извиваются под звуки флейты, услаждая взор мужчин, у которых от этого зрелища текут слюни. Пусть Митра испепелит твои глаза! Как ты посмел заставить меня чувствовать такое!
– Ты женщина, – сказал он просто. – Я смотрел на тебя, как мужчина смотрит на женщину.
Закрыв глаза, она обратилась к потрескавшемуся потолку:
– О, великая Праматерь! Ну почему меня так волнует этот неотесанный дикарь, у которого меч вместо мозгов? – На его лице появилась самодовольная усмешка, которая тут же стерлась под яростным взглядом ее карих глаз. – Мужчина вправе брать стольких женщин, сколько пожелает, – заявила она с горячностью. – Так почему у меня должно быть меньше свободы, чем у мужчины? Если я выбираю себе мужчину, то никогда не стану делить постель ни с кем другим, пока он не уйдет, или я сама не брошу его. И это мое личное дело. Ты принимаешь меня такой, какая я есть?
– Разве твоя мать никогда не говорила тебе, что этот вопрос предпочитает задавать мужчина? – Он засмеялся.
– Пусть Митра сожжет твое сердце! – зарычала она. – Зачем я теряю с тобой время?
И, запахиваясь в плащ, она направилась к дверям, что-то сердито бормоча себе под нос.
Вытянув мощную руку, Конан обнял ее за талию. Она испуганно пискнула, но он уже поднял ее, оторвав от земли, и плащ упал на пол, а ее обнаженная грудь прижалась к его широкой груди.
– Ты останешься со мной, Ариана? – спросил он, глядя в ее изумленные глаза.
И прежде, чем она успела ответить, свободную руку он запустил ей в волосы, приникнув губами к нежным устам. Она замолотила кулачками по его плечам, начала отчаянно отбрыкиваться... Но понемногу сопротивление прекратилось, и когда послышалось довольное мурлыканье, он выпустил ее волосы. Задыхаясь, Ариана уронила голову ему на грудь.
– Почему ты передумал? – спросила она спустя некоторое время.
– Я и не передумывал, – возразил он. Изумленная, она воззрилась на него, и Конан улыбнулся. – В первый раз спрашивала ты, а во второй – я.
С низким грудным смехом она запрокинула голову.
– О всемогущая Праматерь! Неужто я никогда не пойму этих странных существ, именуемых мужчинами?
Он с нежностью опустил ее на тюфяк, и еще долгое время с ее уст срывались не слова, а лишь стоны восторга...
В то утро улица Вздохов казалась как нельзя более под стать настроению Конана. Вся мостовая была усыпана многоцветными обрывками, напоминавшими о давешнем разгуле; то и дело навстречу попадались прохожие, ковылявшие домой с мутными глазами и помятыми лицами... Отшвыривая с дороги мусор, Конан шагал вперед. Бродячие псы, что рылись в горах отбросов, рычали ему вслед, но могучий северянин огрызался с той же свирепостью.
