– Лаумы нужны Беловодью, – голос дейваса похолодел, и Итрида вздрогнула от его слов, ударивших ее словно кнут. Река рассерженно плеснула волной на мост, замочив черные сапоги Огневицы, и она неохотно двинулась вперед, понимая, что задержка грозит бедой. – Я сделал все, что мог. Вернул им жизнь и способность снова ей радоваться. Первые лаумы приняли свет утренней зари из рук Сауле, чтобы защищать людей от навьих тварей. Когда-то они умирали, если их насильно лишали дара чересчур заботливые наставницы. Даже если бы их, как ты говоришь, оставили в покое, они все равно зачахли бы – от тяжести воспоминаний, от давящей изнутри силы, от невозможности изменить прошлое. Это их суть. Не просто судьба, а то, чем они являются. Если бы их отравляла память о времени, проведенном в Чаще, кто знает, на что они обратили бы свой бесценный дар?
– А когда другие люди напоминают лаумам о Чаще, что они чувствуют? – задумчиво проговорила Бояна.
– Если тебя спросить о том, что ты чувствовала во сне, что ты скажешь? – ответил дейвас вопросом на вопрос. Бояна пожала плечами:
– Мои сны туманны, я редко их запоминаю.
– То же чувствуют и лаумы. Словно долго-долго смотрели сон, от которого остались лишь зыбкие воспоминания.
– Но что проку Вельнасу с наших видений? – подал голос Даромир, и Итрида неохотно прислушалась, пытаясь отвлечься от кипящей внутри нее злости на людей и богов.
– Боги живут очень долго. И забывают, как умеют чувствовать и жить люди. Кто-то из них – как Сауле и Перкунас – выбирают жить среди своих подопечных, ходить по земле, как смертные, стать им отцом и матерью. Кто-то – как Вельнас – предпочитает дары, которые люди отдают ему – самые сокровенные желания и мысли.
– А Гильтине?
– Никто не сможет поручиться за желания Среброликой, – покачал головой Марий. – Источник ее силы – все, что творится под покровом ночи. Возможно, и она ходит промеж нас, в своем звездном плаще, собирая дань из чувств и крови. Но о ней давно ничего не было слышно.
Один за другим бродяжники спрыгнули с моста, и он медленно ушел под воду. Берег Нави был затянут туманом, и из него виднелись только вершины искривленных деревьев. Не сговариваясь, путники постояли на берегу, молчаливо прощаясь с Чащей и ее Хранительницей. В их душе зрела уверенность, что больше они не увидят этого колдовского места.
Раздался шорох, и спину Итриды продрало чувством опасности. Огневица обернулась, уже сжимая вспотевшими ладонями кинжалы.
Они выходили из леса не спеша, цепочкой растянувшись вдоль берега. Шестеро высоких, будто ломаных, фигур, а за их спинами – мужчина, поигрывающий огнем на ладони. Его короткие седые волосы стояли торчком. Лицо все было в ожогах, а глаза светились огнем – не искрами, как у Болотника, и не золотом, как у Итриды. Огневице хватило одного взгляда на нежданных гостей, чтобы разглядеть родство с тем, кого она видела на подворье «Золотой ладьи».
– Мы вас заждались, – насмешливо бросил колдун и, не дожидаясь ответа, махнул рукой. Птицелюди понеслись вперед молчаливыми смертоносными тенями. Все они были мужчинами и ничуть не походили на совоподобных жительниц Белоозера.
– Что это за твари? – прошептала Бояна, вскидывая лук.
– Опаленные, – медленно проговорила Итрида. – Так называла их Йулла.
Они двигались странно, дергая плечами и изгибая руки, словно на спинах у них висело тяжелое полотно. Если у девушек-птиц из Белоозера перья начинались от носа, то у этих странных тварей лицо было смесью человеческого и птичьего. Покрытые гладкими черными перьями, с клювом, заменившим нос и рот, с белыми полосами, подчеркивающими непроницаемо-черные глаза, они вызывали озноб по коже. Один, тот, что шел крайним слева, открыл клюв и хрипло закричал. Мелькнула красная плоть и загнутый крючком тонкий язык. У птиц зубов не бывает, но у этого существа были мелкие острые треугольники, влажно поблескивающие на свету. Тела нападающих скрывали серые хламиды, не дающие толком их разглядеть. Ростом Опаленные были на голову выше Храбра – самого высокого из бродяжников.
Руки их были почти человеческими, разве что тоже покрыты черными перьями, отливающими синевой и зеленью. Только вместо пальцев оканчивались они длинными когтями, на вид болезненными и облезлыми, покрытыми шелушащейся грубой кожей серого цвета.
– Ну и мерзость, клянусь тьмой Нави и ликом Алте-Анкх, – Даромир поморщился.
Твари побежали прямо на бродяжников, выставив перед собой когти. Они закричали все разом, оглушая и сбивая с ног резкими голосами. Итрида поморщилась: от воплей у нее заныли уши, боль кольцом обняла лоб и затылок и надавила на глаза, отчего мир вокруг подернулся дымкой. Блеснул кинжал, и крайний, тот, что открыл клюв первым, рухнул на песок, бессильно скребя его когтями и булькая. Красная лужа под ним расширялась неохотно: кровь легко впитывалась в рыхлый песок.
