Она брела нога за ногу по высохшей до звенящей корки дороге. Даже коровьи лепешки – и те иссохли, не грозя перепачкать какому-нибудь незадачливому кмету лапти или рожу, если браги в крови окажется многовато. Сапоги Итриды, те самые, черные с золотом, ступали глухо – она сдерживала шаг, скорее, по привычке, нежели и впрямь чего-то опасаясь.
Ноги сами привели Итриду к небольшому уютному домику, ничем не выделяющемуся из ряда таких же избушек. Несмотря на позднее время, в его окнах приветливо мерцал свет – теплый и желтый, похожий на отблеск глаз домашнего мурлыки. Мелькнула тень, и возле окна опустился человек – девушка или женщина, определила Итрида по толстой косе, которую хозяйка дома привычным жестом перекинула через плечо. Огневица чуть отступила, чтобы подтаявший круг света, падающего из окон, ее не выдал. Замершая на обочине, натянувшая капюшон куртки до самых глаз, она жадно наблюдала, как женщина взялась за пяльцы, низко склонившись над ними. Она запела красивым грудным голосом, и Итрида различила колыбельную – точно такую, какую иногда пела ей мама, до того, как Итрида превратилась в батрачку, а после и вовсе – в бельмо на глазу.
К женщине сзади подошел мужчина. Наклонился и, верно, шепнул что-то, потому что она накрыла его руку своей, встала, и они оба ушли в избу. Свет погас, оставив Итриду наедине с ночью и текущими по щекам слезами.
Это не была ее мать или сестра. Да и дом был не ее, хоть и похож. Ее здесь не было ничего: разве что горькая память, захороненная вместе с пеплом сгоревшей пять весен назад волости. Но даже сейчас Итрида легко сумела бы найти дорогу к смарагдовой шкатулке, что обернулась для нее костяной тюрьмой. Тюрьмой из собственного тела, опороченного и заполненного ядом чужого дара.
Конечно, она соврала друзьям. Ей не нужен был ворон – да в таких маленьких селениях и не бывало крылатых вестников. Вместо них были быстроногие мальчишки, а лепились эти волости поближе к крупным селам, где и храмы, и ворона, и знахаря отыскать было куда как легче. Специально обученная птица же стоила немалых денег, а уж если на нее накладывали защиту дейвас или лаума…
Нет, не за вороном Итрида отправилась.
Ей все казалось, что она встретит мать. Так и виделась ее голова, что стала совсем белой, сгорбленная спина и тяжелый медленный шаг, теплый платок, который старушка наверняка не снимает даже летом, и подслеповатые глаза, потерявшие цвет и утонувшие в бурном море морщин. Блазнилось, что Итрида увидит ее просто так, посреди улицы. Подойдет и встанет тихонько напротив. Дождется, пока мать поднимет голову и поморгает, сгоняя слезы. Недоверчиво вглядится в высокую рыжеволосую женщину, потом ахнет, всплеснет руками, уронив клюку, и протянет сухонькие пальцы вместе со словами примирения.
Словами, которые Итрида не примет.
Бродяжница уходила все дальше от дома, выстроенного на месте гибели Ждана и Званко, и ее собственный шаг с каждым мгновением тяжелел все сильнее.
Огонь проснулся и заворочался в груди, недовольно рыча и щуря желтые глаза с янтарными прожилками. От царапанья его когтей Итрида дернулась, а когда они впились в нее изнутри, и по жилам снова потекло пламя, задрожала всем телом.
– Ты кто такая, девка? Чего тут шляешься? – окликнул Итриду грубоватый голос. Она не разглядела лица, но догадалась: тот самый мужчина, что отозвал девушку в окне. Он, видно, оказался внимательнее жены и заметил застывшую возле его дома странную тень. Итрида помянула морокуна и попыталась обойти кмета, вставшего на ее пути.
– Ищу кое-кого, – неохотно отозвалась Огневица. – Жила она в этой волости весен пять назад. Желаной звали. Желана Благослава, знаешь ее?
Мужик наморщил лоб, продолжая настороженно глядеть на Итриду.
– Была такая, только померла прошлой зимой. А ты ей кем приходишься-то?
– Не твое дело, – огрызнулась Итрида. Слова мужчины не стали для нее неожиданностью, но все равно больно ранили. Не будет встречи, которую Итрида себе вообразила. И сказать она больше ничего матери не сможет.
Пламя билось под кожей Итриды, и бродяжница нагнула голову, стараясь, чтобы капюшон упал как можно ниже, оставляя на виду только губы и подбородок. Не приведи Перкунас кмету сейчас увидеть ее глаза или руки – поднимет на уши всю волость.
– А ну как я тебя к голове отведу, посмотрим, как там запоешь, ворона! – мужчина качнулся к бродяжнице, пытаясь ухватить ее за рукав, но она увернулась и взмахнула полой куртки, перекрывая ему обзор. Когда черная ткань упала на место, возле кадыка и паха смельчака холодно светились в лунном свете два кинжала. Капюшон предательски сполз, и мужчина уставился Итриде в глаза.
