– Сама напросилась, – дейвас сжал пальцы и резко выбросил кисть в сторону девушки. Ее глаза закатились, тело обмякло, и она ссыпалась на пол грудой разноцветного тряпья. Марий обхватил ее поперек туловища и потянул к выходу.
Дейвас вывалился на свежий воздух, жадно глотая его иссушенным горлом. Девица кулем свалилась рядом, но к ней уже бежали односельчане, подхватывали, относили подальше, умывали и брызгали водой, и вскоре она зашевелилась.
Марий снял заклятье удушья ровно тогда, когда ее обморок кончился бы, будь он вызван только угаром.
Дейвас посмотрел на дом. На его глазах крыша сложилась пополам, словно по ней стукнули огромной ладонью, а после рухнула внутрь, подкинув в небо целую тучу золотистых искр.
Марий почувствовал, как под ребрами с левой стороны заныло, глухо и тяжело. Он знал, что эта боль его не отпустит – возможно, уже никогда. С каждой новой потерянной жизнью она становилась лишь сильнее.
Вдруг его спину что-то обожгло. Распаленный дейвас не сразу понял, что его меч указывает на присутствие навия. Клинок лег в руку раньше, чем Марий успел осознать предупреждение – прием, затвержденный до того, что врезался в кости и кровь.
– Убери ш-ш-шелезку, огневик, – раздался шипящий голос откуда-то снизу. Дейвас посмотрел на землю, и его взгляд столкнулся с другим – ярко-желтым, сияющим в темноте как два крошечных уголька, которые кто-то прикрепил к мохнатому лицу.
Домовой.
Дейвас устало выдохнул и закинул меч обратно в ножны. Домовые несли опасность только если были одичалыми, но этот, в белой рубахе, подпоясанной красным шнурком, таким явно не был. Домовые стояли особняком между живниками и навьими тварями. Хоть ими и становились души умерших членов семьи, но они заботились о своей родне, а не стремились ей навредить.
– Сгорела твоя изба, домовик. Придется тебе другое место искать.
– Новую отстроят, – махнул лапкой обездоленный, и дейвас удивленно глянул на нечистика. – Не в бревнах дело. Вот, держи. Я бы и сам мог отдать, но люди сейчас злые – того и гляди, изловят да в тот же огонь и кинут.
Марий ошарашено опустился на одно колено, принимая из рук домового завернутого в расшитое одеяльце младенца. Ребенок сладко посапывал, ничуть не потревоженный ни пожаром, ни держащим его духом. Домовой передал дитя дейвасу и помедлил, заглядывая в розовощекое личико. Потом протянул когтистую лапу и коснулся пухлой щечки. Марий снова дернулся к мечу, но домовой только погладил ребенка, так невесомо, что у крохи даже дыхание не сбилось. Нечистик тяжело вздохнул и отодвинулся в тень, сливаясь с нею так, что на виду остались только потускневшие глаза.
– Не мог я внучка там бросить, – сипло пояснил домовой. – Все противился женитьбе сына, а когда понял, что неправ был – и срок мой подош-ш-шел. А я не захотел уходить. Реш-ш-шил, хоть после смерти вину искуплю. И вот – довелось расплатиться.
Марий склонил голову, принимая объяснение домового. Тот шмыгнул носом и вытерся подолом рубахи.
– А невестка никогда про меня не забывает, то молоко, то печево свежее оставит. По праздникам и вина наливает, да хорош-шего, не воду краш-ш-шеную. И дом у них – полная чаш-ш-ша. Эх, чего ж я при жизни-то не ценил, что имею…
– Думаю, долг ты отдал в полной мере, – мягко заметил Марий, держа ребенка на вытянутых руках и опасливо поглядывая на безмятежное личико, которое скривилось, готовое вот-вот разразиться плачем из-за пробуждения не в родной люльке.
– Пусть так. Да только все равно останусь – им со мной нынче тоже хорош-ш-шо. Домовой из меня получился лучш-ш-ше, чем отец и дед. Бывай, дейвас. Отдай ребенка да беги подружку свою спасай, пока вся на огонь не изош-ш-шла.
– А что, может? – покосился Марий в сторону все так же неподвижной Итриды.
– Кто ж ее знает, – посмотрел туда же домовой. – Девок-огневух ещ-щ-ще не бывало. Но раз появилась такая, значит, богам на что-то нужна. Да хоть бы и тебе задачку подкинуть, – домовой хитро сверкнул глазами.
– Да уж, задачку… без решения, – буркнул Марий. Младенец завозился и мяукнул, пробуя силы, и дейвас тут же вскочил на ноги и бросился к голосящей матери, забыв попрощаться.
Дух-хранитель проводил его взглядом, улыбнулся в длинную бороду и растворился в тенях сгустившегося вечера.
Этот звук был знаком Итриде.
Он был настойчивым, как капли воды, стекающие через прохудившуюся крышу и мерно донимающие тех, кто их слышал.
Звук наплывал со всех сторон, становясь громче и пронзительнее.
Итрида нехотя открыла глаза. Попыталась открыть, так будет вернее. Обожженные опухшие веки подчинились с трудом. Открыли небольшие щелочки обзора, а дальше подниматься отказались, видно, решив, что ей и того довольно будет.
Все виделось слишком высоким – таким же, каким было давным-давно, когда Итриде исполнилось весен шесть. Стоять было неудобно: она то и дело заваливалась набок. Вдоль тела плетьми повисли руки. Итрида попыталась поднять их к глазам и зашипела: под кожу вонзились иголки оживающего кровотока. Упрямые веки поддались еще немного, и вместе со зрением на бродяжницу нахлынуло осознание.
