Часа три спустя транспортным самолетом мы вылетели с муданьцзянского аэродрома на Харбин. Во втором, сопровождавшем нашу оперативную группу, самолете разместился отряд бойцов-десантников.
Наши самолеты приземлились на аэродроме Мадзягоу, что на юго-восточной окраине Харбина. Десантники из группы Шелахова встретили нас и на трофейных машинах отвезли в город, в отель «Ямато», где находился рабочий кабинет генерала Шелахова. Генерал Белобородов принял у него дела, то есть все, что относилось к умышленно оттягиваемой японским командованием капитуляции в районе Харбина. Мы тотчас связались с товарной станцией Старый Харбин, куда еще утром прибыли первые железнодорожные эшелоны подвижной армейской группы генерала А. М. Максимова — танковые батальоны с десантниками, а также несколько батарей легких пушек из 60-й истребительно-противотанковой бригады полковника П. П. Головко. Установили радиосвязь и с приближавшимися к городу по реке Сунгари военными кораблями Амурской флотилии.
Под утро 21 августа генерал Белобородов вызвал в отель командование 4-й японской армии, назначил суточный срок для полного разоружения войск на харбинском ипподроме и отправки в лагеря военнопленных. Таким образом, та волынка, которую под разными предлогами уже трое суток тянули японские генералы, была пресечена. 22 августа мы закончили прием пленных — более 60 тысяч человек. А всего, считая и 5-ю японскую армию, нам сдалось 87 тысяч солдат и офицеров и 19 генералов. Среди трофеев, свезенных на харбинский ипподром, было 190 орудий [303] различных калибров, 49 танков и много другого вооружения и военной техники.
Первые дни нашего пребывания в Харбине были заняты делами военнопленных, а также размещением непрерывно прибывавших в город воинских частей — 22-й и 59-й стрелковых дивизий, танковых и артиллерийских бригад. Еще 21 августа генерал-полковник А. П. Белобородов, как начальник гарнизона и военный комендант города, отдал приказ № 1, регламентировавший внутренний порядок и установление нормальной жизни в городе Харбин и окрестностях. Однако поддерживать такую жизнь в послевоенной Маньчжурии оказалось делом весьма сложным, и впоследствии, когда меня назначили военным комендантом города, я убедился в этом на собственном опыте.
Харбин был городом многонациональным. В то время в нем проживало около 500 тысяч китайцев, 120 тысяч японцев, 30 тысяч корейцев и примерно столько же русских эмигрантов. Кроме того, в городе, составляя национальные общины (их называли здесь «колонии») и группируясь вокруг соответствующих иностранных консульств, жили и работали сотни и тысячи подданных Франции, Германии и других европейских и азиатских государств. Причем национальная эта пестрота во времена 14-летнего жесточайшего оккупационного режима обрела особую направленность и окраску. Японская военщина и японские политики действовали по принципу «разделяй и властвуй». Военный захват чужих территорий всегда сопровождался, а зачастую и опережался разного рода политическими маневрами, направленными на разъединение, на противопоставление наций и народностей. Еще в начале нынешнего века свою экспансию в континентальном Китае, экономическое, политическое и военное внедрение в эту страну империалистическая Япония повела под демагогическим лозунгом борьбы с «белым колониализмом» за «желтое единство», за так называемую Восточно-Азиатскую сферу совместного процветания — под эгидой Японии, разумеется. И первым ее объектом стала Маньчжурия, а первым помощником — вожак крупного отряда маньчжурских хунхузов Чжан Цзолинь. С помощью японской разведки он физически устранил всех конкурентов в борьбе за власть, захватил не только Маньчжурию, но и часть Северного Китая со столицей Пекин. Однако незадолго до вооруженного вторжения японских войск в Маньчжурию та же японская разведка устранила мешавшего ей теперь «маршала Чжана», взорвав его поезд.
В 1917–1922 годах, пытаясь захватить советское Забайкалье, [304] Приамурье и Приморье, японская военщина сделала ставку уже на русских белобандитов, самым крупным из которых был атаман Семенов. Выброшенные Красной Армией с нашей территории вместе с белогвардейцами, японские генералы продолжали с далеко идущими целями поддерживать Семенова и семеновцев, формируя из них специальные части и полицейские отряды, набирая курсантов в разведывательные школы. Средств на это не жалели.
