Ходили слухи, что Чурину «помогли умереть». Я вызвал к себе директора Чуринского универмага. Он кое-что разъяснил. Сказал, что Чурин еще при жизни попал японцам в лапы. Во всяком случае, харбинским универмагом он не руководил, и директор только догадывался, кто его истинный хозяин. Приходили чуринские «доверенные» лица, с ними директор и вел дела, перед ними отчитывался.
— Скажите, господин генерал, вы что-нибудь узнали? — спросил меня директор. — Может, вы знаете, кто наш хозяин? А то ведь мы, служащие, уже многие годы живем слухами. Натуральное торговое предприятие, а хозяин призрачный, а?
Проделка с Чуринской компанией — одно из многих преступлений командования японской Квантунской армии и жандармерии. Крупные преступления сопровождались массовой преступностью рядовых солдат и жандармов, младших и старших офицеров. Каждый из них мог безнаказанно ограбить, изнасиловать, убить. Начальство на все закрывало глава при одном жестком условии: любое преступление, в котором замешаны деньги, должно идти на пользу Квантунской армии. Отчисления в ее фонд были как индульгенция (прощение грехов) у средневековых монахов-иезуитов. Покупай индульгенцию! Больше заплатишь — больше простится тебе грехов.
Помимо наемных уголовников, исполнявших для жандармерии наиболее грязные дела, на харбинском «дне» жили и, можно сказать, процветали за счет жителей и всякие иные группы и группки. Официально разрешалась проституция. Поощрялась наркомания как неслышное, но мощное оружие, способное убить в порабощенном народе волю к сопротивлению. Особый клан образовали наехавшие из Японии профессиональные налетчики. По образцу американских коллег они терроризировали мелких торговцев и предпринимателей. [307]
Владельцы харчевен, мастерских, парикмахерских и тому подобные платили этой мафии регулярную дань. Вокруг четырех харбинских базаров кормилось мелкое жулье. И наконец отряды сельских бандитов-хунхузов время от времени «навещали» окраины части города, грабили и жителей, и фабрики-заводы, обчищали даже будки железнодорожных сторожей, унося все, что можно унести — вплоть до медных дверных ручек и костяных пуговиц.
Когда мы первый раз объезжали город, удивило, что окна нижних этажей повсюду забраны толстыми железными решетками. Ворота в арках похожи на крепостные. Еще светло, солнце над крышами, а улицы быстро пустеют. «В чем дело?» — спросил у встречного харбинца. «Японцы приучили, — ответил он. — Мы жили в постоянном страхе. И днем, и ночью, и дома, и на улице людей сопровождал страх. Соседи видели, как младшую мою дочь японцы затащили в полицейский участок. Я побежал выручать, меня встретили так, что очнулся в больнице. Побежала к ним жена, а ее, как и дочку, жандармский офицер отдал солдатам на потеху».
Этот кошмар, четырнадцать лет давивший Харбин, как и всю Маньчжурию, стал спадать только в середине августа сорок пятого года. Причем, как говорил мне тот же харбинец, превращение произошло в одну ночь. Вечером прошел слух, что Квантунская армия разбита под Муданьцзяном и бежит на Харбин и Чаньчунь. «А утром, — рассказывал харбинец, — мой сосед по дому, инженер-японец из автосборочной мастерской, вдруг низко мне поклонился и все улыбается, улыбается. Иду на службу по улице, японские офицеры будто облиняли за ночь. Уступают дорогу, шмыгают мимо. Ага, думаю, значит, вам конец! Значит, Красная Армия близко!»
Ну, а когда наши войска вступили в Харбин, ликованию его жителей, казалось, не будет конца и края. Все надели красные банты — от малолетнего китайского мальчугана до православного священника, от юной барышни до старика китайца с косичкой, закрученной на затылке. Колонна деповских рабочих несла кумачовый транспарант с надписью: «Мы с вами, вы с нами!» Они пели: «Вы с нами, вы с нами, вы в наших колоннах...» Как залетела к ним наша старая революционная песня? «А мы все ваши песни знаем, — ответил мне гимназист и, покраснев, поправился: — Наши песни! Мы слушали хабаровское радио. Тайно». Харбинцы осыпали советских солдат цветами, в церквях провозглашали славу русскому воинству и русскому оружию. [308]
А когда на общегородском митинге Афанасий Павлантьевич Белобородов поздравил харбинцев с освобождением, площадь просто взорвалась, и здравицы в честь Советской Страны, Коммунистической партии, Красной Армии не смолкали, наверное, с полчаса.
