Как только мы вступили в Харбин, немедленно были освобождены из шести его тюрем политические заключенные, в их числе и китайские коммунисты, и гоминьдановцы, и члены других партий, профсоюзов, религиозных объединений, запрещенных в свое время японскими оккупантами. Коммунисты (их осталось только 19 человек) восстановили городскую партийную организацию, пошли на заводы и фабрики, чтобы наладить связь с рабочим классом. Некоторое время обе группы — китайских коммунистов и гоминьдановцев — работали в городе без видимых инцидентов. Однако в ночь на 10 октября ко мне в комендатуру пришел китайский товарищ и сообщил, что местная полиция арестовала десятерых коммунистов. Я уже имел информацию от нашей патрульной службы об активности гоминьдановский полиции в китайской части Харбина — Фудзедяне.
На следующий день полицмейстер Тун Ли, как обычно, проинформировал меня о делах его ведомства. Но об этом деле — ни слова. Спрашиваю: что ночью произошло в Фудзедяне, близ Северного базара? Он начинает думать и будто наконец вспоминает: ах, да, господин комендант, мы арестовали опасного японского шпиона! Тогда я спросил, на каком основании он произвел ночные аресты таких-то и таких-то жителей Харбина. Он стал клясться и божиться, что этих людей не знает, не слышал, не видел.
Собрались мы втроем — комбриг Головко, политработник Золотаревский и я, обговорили дело, решили внезапно проверить [315] тюрьмы. Взяли переводчика, двух автоматчиков, пошли. С тех пор прошло почти сорок лет, но то, что увидел, и по сей день стоит перед глазами. Сырое, темное, вонючее подземелье. Громадная четырехугольная яма, глубиной метра три, в ее полу бетонированные ямы-колодцы. Фонарик выхватывает из тьмы изможденные желтые лица, на них слой грязи, не поймешь, мужчина или женщина. Они прикованы к бетонным столбам или кольцам — кто руками, кто туловищем, кто шеей. Другие просто связаны железной цепью в полусогнутом виде. Третьи подвешены на стенных кольцах. Нечистоты не убирались, начальник тюрьмы и надзиратели привычно шлепали по вонючей жиже. Я всегда был сильный и здоровый человек, никакими нервными расстройствами не страдал. Но тут мне стало дурно. Через силу, сдерживаясь, спросил начальника тюрьмы:
— Что же вы делаете? Они ведь люди.
— Нет! — сказал он. — Они не люди и хуже собак. Их надо всех уничтожить. А мне не позволяют.
За моей спиной справа стоял курсант-автоматчик. Я почувствовал, как он шагнул вперед, встал вровень и сказал:
— Товарищ генерал-лейтенант, разрешите?
Больше он ничего не сказал, но начальник тюрьмы сжался и влип в стену. И сразу же из всевластного рабовладельца обратился в трепещущего раба.
— Отставить! — приказал я курсанту, и мы вышли из тюрьмы.
В других тюрьмах отыскали некоторых из арестованных китайских коммунистов. Собрал я в комендатуре руководителей городской управы, пришел и полицмейстер. Я спросил: кто из вас и когда посещал тюрьмы? Кто имеет представление о том, как содержатся заключенные? Общее молчание было мне ответом. Пришлось продолжить нелицеприятный разговор. Назначили комиссию, проверили тюрьмы, создали там человеческие условия для заключенных. Рассказываю коротко, а длилось это долго. Уже другой полицмейстер, более лояльный и понимающий, что человек всегда остается человеком, провел в жизнь намеченные меры. А бывшего полицмейстера Тун Ли выслали из Маньчжурии на юг, в Центральный Китай. Много лет спустя из старых документов я узнал, что он, состоя в официальном ранге полицмейстера города Харбина, имел еще и нелегальную должность руководителя террористической гоминьдановский группы, орудовавшей в районе пристани. А я-то в свое время, еще в ноябре — начале декабря, гадал: [316] как диверсанты могли узнать расписание моего рабочего дня, место жительства и прочие подробности. Уполномоченный армейского Особого отдела предупреждал меня: есть сведения, что гоминьдановцы готовят убийство некоторых представителей советского командования в Харбине. Я отнесся к этому предупреждению не очень серьезно. Выхожу как-то вечером из дому в садик, ординарец Саша открыл парадную дверь, а я пошел черным ходом. Так вот: как только свет из парадной двери упал на улицу, оттуда, из тьмы, грохнул выстрел. Саша выскочил на улицу, но никого вокруг не обнаружил. Почти в ту же минуту я выходил во двор, слышу, часовой предупреждает:
— Товарищ генерал, укройтесь! Хунхузы!
Откуда-то сверху, с соседних крыш, выстрелили. Часовой, а за ним и выбежавшие во двор бойцы обстреляли, затем обшарили эти крыши, но тоже никого не нашли.
А три дня спустя, шагах в 20–30 от дома, нашу автомашину вновь обстреляли. И тоже поздно ночью. Вот я и думаю теперь: может, это господин Тун Ли устраивал мне фокусы по знакомству? Но это только предположение. А что был он главарем группы террористов — факт.
