Самым неприятным в путешествии оказалось осознание того, что Моррис был совершенно прав. Первые часы Дилюк был мрачен и мысленно проклинал своё безволие перед собственным слугой, но чем дальше он отъезжал от Мондштадта, тем легче становилось дышать, и в конце концов он был вынужден заметить эту перемену. Он упрямо попротивился ей и приятному чувству, что она вызывала — назло Моррису и всему миру. А потом — смирился, и это оказалось на удивление легко. И тогда он уже дышал полной грудью и не мог оторвать взгляда от пейзажей, сменявших друг друга, от зелёных лугов и невысоких, пышных цуйхуа, усыпанных плодами, от вытянутых к небу сосен, от склонов гор, поднимавшихся за пологими спинами лугов. Он завороженно наблюдал, как уютный и ласковый покой Мондштадта сменялся задумчивым и величественным покоем Ли Юэ, как над дорогой изгибали ветви песчаные деревья с налитыми золотом листьями, как выныривали из-за скал домики с изогнутыми крышами, и как наконец его взгляду открылась Гавань — бесконечный сверкающий океан и выглядевший волшебным в сумерках, расцвеченный фонарями, город. Дворцы, пруды, извилистые лестницы, огни на воде, загибающие свои поперечные балки к небу ворота — всё это он будто видел в первый раз, такой мрачной пеленой отделилось в его сознании прошлое от настоящего, настоящий, живой мир, существующий вне его разума, от мира, в котором он запер сам себя. И теперь ему было почти больно осознавать это, и вместе с восторгом и радостью он испытывал печаль, почти разочарование. Но не в этом сверкающем городе, где золотые и красные фонари покачивались на ветру, где подвёрнутые вверх крыши громоздились одна над другой, где яркие, громкие вечерние улочки изящно, как танцовщица, едва касаясь земли и вспархивая над ней горбиками мостов, сбегали вниз, к порту, или, как смеющаяся и смущённая девушка, прятались за углом, а стоило завернуть — вспыхивали красками, и, мечась от одного дома к другому, петляли по городу. Разочарование, которое тонкой, легко проникающей иглой вводил ему под кожу этот город, было разочарованием в себе самом. Сомнением, которое он гнал от себя, как чуму. Но этот же город давал ему радость, звал к себе, и Дилюк не хотел противиться. Он жаждал этой жизни. Хотя бы для того, чтобы, вдыхая её, помнить, за что он сражается. Поэтому он позволял своей радости и своему разочарованию заполнять себя, зная, что рано или поздно, как происходит всегда, все другие чувства уйдут, радость забудется, а разочарование сменится яростью.
Дилюк предлагал Моррису присоединиться к путешествию — впрочем, не слишком настойчиво, потому что без Морриса дома воцарился бы хаос. Но, в любом случае, Моррис сам отказался, заметив, что мастеру Дилюку, чтобы как следует отдохнуть, стоит отрешиться от всего, что напоминает о доме. Поэтому Дилюк отдыхал в слегка некомфортном в бытовом плане, но зато восхитительном в плане душевном одиночестве. Он проснулся позже, чем обычно, позже обычного позавтракал и ощутил прилив отпускной лени. Не зная, чем занять себя, он пролистал утренние газеты, неспешно обошёл гостиницу, скрупулёзно подмечая все пути отхода, почитал книгу, которую был решительно настроен наконец закончить — как любой, отправляющийся в отпуск с давно заброшенной книгой. После он пообедал, и только когда уже никакого другого выбора не осталось, отправился гулять по городу.
Он сам не заметил, как пробродил по улицам несколько часов, разглядывая лавки с безделушками, заходя в книжные магазины, наблюдая за работой кузнеца, из под чьего молота на его глазах выходил, обретая форму, великолепный меч. Он подолгу останавливался у заинтересовавших его домов, рассматривая каждую деталь, наклонялся, чтобы вдохнуть ароматы глазурной лилии и шелковицы, прошёлся по порту, следя за отплывающими и пристающими судами и наблюдая людскую суету, и на закате поднялся выше в город, нашёл ресторан с открытой террасой, откуда открывался вид на море, и дал себе отдохнуть.
В итоге он мысленно отругал себя за то, что не вышел раньше. Давно он не получал такого удовольствия и так надолго не отвлекался от своих мыслей. Он пообещал себе, что завтра выйдет на рассвете, чтобы посмотреть на утренний город, и что каждый день будет бродить по нему, по его окрестностям, и что выберется дальше вглубь страны, и доедет до каменного леса Хуагуан, чтобы постоять на скалистых вершинах в облаках. Теперь же он был намерен получить свой ужин, выпить чайник лучшего здешнего чая и сидеть, не отводя взгляда от горизонта, пока солнце совсем не скроется из виду, а после вернуться в гостиницу по главной улице среди сверкающих фонарей и вечерней толпы.
Но стоило ему погрузиться в эти мысли, человек, сидевший за соседним столиком, обратился к нему:
— Приехали в отпуск в Ли Юэ?
— Так заметно? — поинтересовался Дилюк, улыбнувшись.
Незнакомец тоже вежливо улыбнулся.
— Возможно, не всем, но я живу здесь слишком давно и люблю наблюдать за людьми. Это занятие неизбежно заостряет глаз.
— Вероятно, вы видели много интересного, — светски заметил Дилюк.