Мне было не страшно. Сразу же какая-то апатия овладела мной, и мне было уже все равно, что сделают со мной. Говорят, такое состояние бывает у людей перед расстрелом.
Через несколько минут дядя с Магденбургом куда-то ушли, и я остался с «гражданским».
Выяснилось, что в полицию попалась шестнадцатилетняя комсомолка, которая, распространяя листовки, допустила большую, не свойственную подпольщикам неосторожность: среди белого дня на базаре она раздавала женщинам сообщение Совинформбюро. Но в гестапо девушка мужественно переносила пытки и ни на какие вопросы не отвечала.
Тогда мой дядя пошел на хитрость. Он решил использовать своего племянника в роли провокатора. С этой целью меня переодел и терпеливо знакомил с листовками.
—Мне поручено тебя проинструктировать,— сказал «гражданский»,— ты должен использовать свое положение, мальчик. Комсомолка, наверное, тебе поверит, что ты подпольщик! Ха-ха-ха-ха!.. Взгляд у тебя как раз подходящий. Скажешь ей, что ты распространял листовки. Давал тебе их один малознакомый человек, который работает на заводе или, лучше, в типографии. А вообще, старайся как можно меньше о себе рассказывать. Больше слушай и запоминай. Особенно расспрашивать комсомолку не следует, это сразу же вызовет подозрение. Лучше всего в таком случае ругать гитлеровцев и сочувствовать девушке. Когда у человека горе и ты хорошо к нему относишься, то он становится чутким, доверчивым, разговорчивым... «Друзья познаются в беде»,— гласит русская поговорка!
Я начал возражать — мол, не способен на такую роль, боюсь
и тому подобное. Но гауптштурмфюрер СС — мой инструктор
в «гражданском» — и слушать не хотел.
—Что тут уметь,— сердился он,— ты только начни, а дальше сам научишься. Твой дядя тоже с этого начинал и тоже не умел. А теперь вон какой человек — криминаль-комиссар и штурмбанфюрер СС! Самым высоким орденом награжден. Такое звание и награду не каждому в Германии дают!
Чтобы не вызвать к себе подозрения, пришлось покориться.
Вскоре возвратился дядя и тоже долго меня муштровал. Я делал вид, что слушаю его, а сам думал: «Черта с два, узнаете от меня правду!»
Когда же наконец все мудрые наставления гестаповцев были исчерпаны, меня повели в подвал, где находились тюремные камеры.
—Значит, как было условлено, Петер,— шепнул толстый рыжий гауптштурмфюрер СС, мой инструктор, и, схватив меня за воротник, крикнул солдату: — Открывай пятую, еще один щенок попался!
Солдат открыл камеру №5, гауптштурмфюрер СС бросил меня на скользкий цементный пол и захлопнул дверь.
В камере было полутемно, и я долго не мог рассмотреть девушку, которая приглушенно стонала в углу. А когда мои глаза привыкли к темноте, я чуть не вскрикнул от ужаса. Искалеченная девушка лежала в луже крови, широко раскрытыми глазами смотрела в потолок.
Это была Волошка, Валя Кияико, с которой я летом ходил по селам в разведку.
Валя!.. Она молчала.
Валя! — повторил я снова, склонившись над ней.
—Кто?..
—Это я, Петро Вишняк...
—Ты... Ты тоже тут?! Какое несчастье...
—Я, Валя, понимаешь, временно тут. Я племянник криминаль-комиссара и штурмбанфюрера CС Крейзеля. Меня, понимаешь...
—Понимаю...—- вздохнула Волошка.— Фантазер ты, Петя!..
—Не фантазер, это правда!
—Ну, пускай будет правда,— махнула Валя искалеченной рукой и, превозмогая боль, усмехнулась.
Я начал рассказывать все по порядку, но Волошка вдруг за-стонала и потеряла сознание.
Когда она привстала, я уже не мог отважиться рассказать ей о своем случае с Крейзелем.
Мы поговорили о друзьях-подпольщиках, о солнечных довоенных днях, о школе.
Было бы преступлением омрачать светлые девичьи воспоминания — возможно, последние...
—А правда, хорошо было до воины? — говорила Валя.— Ходишь себе в школу, в кино, в театр. К Днепру бегаешь. Ешь сколько тебе захочется! Ходишь свободно, никакая опасность тебе не угрожает. А мама всегда за меня боялась! Вечно ждала возле перехода, когда я возвращалась из школы. У меня хорошая была мама... Ее тоже в гестапо замучили. Может, даже в этой самой камере...
Вздохнув, Волошка умолкла. Мне казалось, что она плачет, но я ошибся; глаза у нее были сухие. Это была уже не та Валя, которая несколько месяцев назад показала мне кончик языка. Это была не та Волошка, которая могла легко заплакать...
—Вот сижу, Петя, и мне хочется остановить время,— начала она опять,— все часы в мире остановить... Хочется задержать движение солнца, движение поездов и трамваев, движение пароходов и самолетов... Все-все хочется остановить: борьбу на фронте и в партизанах,— страшно не хочется, чтобы без меня жизнь шла своим чередом!.. Я хочу, чтобы все, что движется, идет вперед, не обходило меня, не миновало... Я хочу в борьбе дожить до победы. Хочу быть счастливой среди счастливых!.. Очень жаль, что светлый день победы наступит без меня. Сколько цветов будет!.. А музыка! Мне хочется, чтоб это было весной или в начале лета... Чтоб вокруг цвели наши киевские каштаны и пахло сиренью...