—Одежда — фашист, сердце — коммунист, ферштейн?..— сказал он, тыча себя в грудь пальцем.— Мы будем бежать в лес!.. Партизан!.. Понималь? — И, вытащив из кармана пистолет, протянул мне.
Не знаю почему, но я, несмотря на столько провокаций, поверил этому гестаповцу и, не раздумывая, пошел за ним.
У выхода он сделал мне предупредительный знак рукой — поблизости был часовой в будке. Я остановился, потом свернул за угол и припал к стенке. Еще одной преградой был для нас забор. Обойти его было невозможно, и мы начали перелезать. Но вдруг часовой, почувствовав, наверное, что-то недоброе, выскочил во двор и не своим голосом закричал:
—Halt! Halt!
Всполошилась вся охрана. Словно дождь, посыпались пули. Освободитель, отстреливаясь, помог мне скорее взобраться на забор и стал влезать сам. Но вдруг он как-то странно сгорбился и медленно сполз на землю. Я уже был на другой стороне и, прижавшись к щели, испуганно спросил:
—Что с вами?!
—Verwundet... ранен... Schlup... конец... Lebe woh!... Lebe woh!. Прощай, друк...— хрипло проговорил он и, приложив себе ко лбу дуло пистолета, выстрелил.
—А-а-а! — с ужасом крикнул я и бросился бежать.
СТАРШИНА
Солнце уже заходило. Лучи его золотили верхушки деревьев, зеркалами светились окна сельских хаток. Легкий дымок, который прямо поднимался из труб, казался розовым. Где-то
высоко в голубом небе заканчивал свою монотонную песню жаворонок.
Тропинка, по которой я шел, обогнув маленькую речку с густо поросшими осокой берегами, привела меня в село Пугачевку. Прислушиваясь к разговорам в других селах, я узнал, что тут очень часто бывают партизаны. От десятидневных поисков и голода я совсем обессилел, едва волочил ноги. Тяжело было... очень тяжело, но все-таки это была свобода! Из какой-то хаты доносился приятный запах жареного лука. Во рту стало влажно, и как-то неприятно заныло в желудке. Захотелось зайти в какой-нибудь двор и попросить поесть, но мысль о партизанах была куда более сильной и безотлагательной и подгоняла меня вперед.
В селе я не нашел партизан. Раздосадованный, доплелся я до ближайшей мельницы, что стояла за околицей села, и скорее упал, чем сел подле ее стены. «Что делать? Куда идти? Где искать их?..» Тоска и отчаяние охватили меня... Не хотелось жить, тревожные мысли не давали покоя. Рукой машинально ухватил кусок глины, лежавший возле меня, и на стене со злостью написал: «Смерть Гитлеру-фюреру!»
—Ты что это тут пишешь? — внезапно услышал я чей-то голос и, оглянувшись, увидел высокого полицейского.
От неожиданности я вздрогнул и, сразу опомнившись, бросился бежать.
—Стой! Стой! — крикнул полицейский, догоняя меня. При мысли, что опять смогу попасться, подкашивались ноги.
Пустой желудок и многодневная ходьба давали себя знать, «Не догонит — пристрелит. Пытки перенес, из гестапо убежал, а тут пропаду... Ой, как по-дурацки все сложилось!» И в то же мгновение, споткнувшись, упал.
—Зачем было убегать?—сказал полицейский, приподнимая меня.— Знал ведь, что догоню. Пристрелю за это! — и полез в карман.
Не найдя ничего, он недовольно поморщил нос и полез в другой карман.
—Патрон... куда же я его дел?..
«Дурной какой-то,— подумал я,— или неопытный еще». Но вот лицо его посветлело.
«Нашел!..» — со страхом промелькнуло у меня в голове.
—Ну,— как-то таинственно проговорил он,— прощайся с жизнью!..— И сразу перед моим носом завертелась... конфетка в прозрачной обертке.— Что, малыш, испугался? На, бери, не
бойся, мы партизаны,— и, взяв меня за руку, повел к мельнице,— Ты повсюду так пишешь? — показал он на стенку. Я молчал.
—Смотри, герой, а то фашисты за такие вещи не помилуют: хату сожгут, родных расстреляют.
-А их и так нет...
-Сирота?
-Я кивнул головой.
-А у кого ты живешь?
-Ни у кого...
-Это как? У тебя совсем никого нет?
-Нет...
-Тогда поедем с нами.
-Я недоверчиво посмотрел на него, переминаясь с ноги на ногу.
-Поедем?
-Поедем!
На подводы, которые подъехали к мельнице, вооруженные люди спешно начали грузить мешки с мукой.
-Веселее, веселее, хлопцы! Спешите! — сказал «полицейский», когда мы подошли поближе.
-Не хватает мешков, товарищ старшина,— ответил кто-то из ребят.
Старшина на минуту задумался.
-Та-ак... Пойдем, сынок, со мной... Тебя как зовут?
-Петя... Петро.
-А меня Степан Ефимович.
Пройдя немного по селу, мы свернули в небольшую хатенку.
Навстречу нам вышла уже немолодая женщина.
-Григорьевна,— обратился к ней старшина,— выручай, мешков не хватает.
-Сейчас пошлю детей по соседям, а вы пока заходите, пожалуйста, в хату, немного перекусите.
Мы зашли в хату. Через минуту хозяйка поставила на стол большую миску с борщом. Схватив ложку, я жадно набросился на еду. Потом хозяйка подбавила мне еще, поставила жареную картошку, а я все ел и ел.
Старшина, посматривая на меня, шутил:
—Ешь, ешь, Петя, да смотри не лопни!..
На печке дружно прыснули со смеху дети. Я огляделся. Два мальчика, почти одновременно соскочив вниз, пулей вылетели
во двор. Остался только старший, приблизительно моих лет, с маленькой девочкой на руках.
—Ешь, ешь, не бойся,— подбадривал он меня.