Провокация группенфюрера СС потерпела поражение. Однако он, вероятно, не терял надежды, что в ближайшее время все-таки получит необходимые ему сведения. Именно поэтому он и начал вызывать меня на допрос через каждые полчаса.
Допрашивал группенфюрер немного иначе, чем штурмшарфюрер СС Магденбург. Он не бил меня, не нервничал, а спокойно, тихо, ровно через каждые полчаса задавал один и тот же вопрос: где явка? Но это быстро ему надоело, и он перешел к другому приему, более жестокому: в течение нескольких суток не давал мне спать. После таких пыток я совсем обессилел, не мог ходить и под конец потерял сознание. Что делали со мной врачи, присланные группенфюрером СС, я не знаю, только через сутки я почувствовал себя лучше. Гестаповец выждал еще несколько дней и опять взялся за свое дело. Хотя очень страшно, тяжело было, однако я, как и прежде, молчал.
Наконец мое поведение вывело из равновесия группенфюрера СС. Он приказал надсмотрщикам кормить меня только одной соленой рыбой и не давать ни капли воды. Я сперва не знал, в чем дело, с жадностью набросился на рыбу, а потом горел от жажды. Наверное, это самые тяжелые пытки, какие только есть на свете!.. Камера внезапно стала для меня тесной, я бросался из угла в угол, бил ногами в дверь, кричал, но воды не давали. Зато в той комнате, где велся допрос, куда ни глянешь, всюду графины с водой: на окне, на столе, на стульях... Я невольно впивался глазами в воду. Группенфюрер СС делал вид, что не замечает, медленно наливал себе в стакан пиво, пил, долго смакуя... А хитрые мышиные глазки внимательно следили за каждым моим движением. Они замечали, как я, не выдержав, глотал слюну, как языком касался пересохших губ...
Что, пить хочешь?
Нет,— отвечал я через силу.
—Врешь! Дай ответ хоть на один вопрос: где явка? — и ты будешь пить столько, сколько тебе захочется.
Я ничего не знаю... Я не хочу... пить...
Sehr gut, fortfuhren!
Через час то же самое... Наконец я не выдержал и смахнул со стола графин. В кабинет немедленно влетели гестаповцы и с кулаками набросились на меня.
—Halt, Dummkopf! Nicht schlagen! — злобно гаркнул группенфюрер СС и тут же спокойно заговорил: — Ай-я-яй, разве можно такое крошечное бить!.. Достаточно одного удара— и все пропало. Убить проще простого. Sonde!..
Гестаповцы мгновенно принесли метровую кишку, повалили меня на пол и, разжав насильно рот, начали запихивать ее в
горло... Я задыхался, из глаз текли слезы, а группенфюрер СС ходил по комнате, командовал:
— Глотай! Дыши носом! Глотай!
Один из гестаповцев разбавил полстакана соли и через кишку влил в меня...
В камере я не мог себе найти места. Очень жгло в желудке, очень хотелось пить. Я бросался от стенки к стенке, припадал губами к каждому влажному пятнышку, лизал вспотевшие двери, а жажда все больше жгла тело...
Не знаю, что было бы со мной, если бы ночью опять не пришел в камеру мой неизвестный тайный друг-невидимка. Он напоил меня вдосталь водой и сунул в карман плитку шоколада, на которой было выцарапано печатными буквами: «Мужайся, товарищ! Близок час освобождения!»
ОДЕЖДА ФАШИСТА, СЕРДЦЕ КОММУНИСТА
Меня внезапно перестали брать на допрос: должно быть, группенфюрер СС занялся более срочными делами. Я немного окреп и уже без особых усилий мог ходить по камере. Может, сотый раз перечитывал надписи на стенах, кусал ногти и все ходил из угла в угол. Но чаще всего, подтянувшись на дрожащих руках, я выглядывал сквозь маленькое оконце на волю. Там была весна, пели птицы, весело светило солнце. А в камере все равно было полутемно, мрачно, от спертого воздуха кружилась голова. В такие минуты особенно тяжело было на душе, хотелось плакать...
Спустившись вниз, я закрывал лицо грязными руками, прижимался к холодной стенке и тихонько, чтоб не слыхали надзиратели, рыдал. Обидно было, что тогда, в Могильне, не сумел сбежать; теперь уж такая возможность не повторится...
Но, как оказалось, участь моя не совсем беспросветная: настал наконец час моего освобождения!.. Это было поздно ночью. Сквозь сон мне послышалось, что скрипнула дверь. Я открыл глаза и при едва различимом свете увидел, что в камеру осторожно вошел какой-то человек. Присмотревшись к нему, я узнал рыжего гестаповца с фюрерскими усиками, который часто водил меня на допрос.
«Неужто опять начнется?..» — с тревогой подумал я.
Гестаповец подошел ко мне и, присев на корточки, тихо заговорил:
Тебя зафтра стреляй, ферштейн?.. Капут, понималь?
Ну и пускай!,. А тебе-то что?
—Ш-ш-щ... Я твой друк, ферштейн? Мы будем бежаль! Лес! Партизан! Ферштейн?.. Гут?
Я молчал, ничего не понимая, смотрел на него.
—Не понималь?..— В его голосе слышались нотки обиды» — Русски Ленин — коммунист, дейч Тельман — коммунист... Ти, я — друк, ферштейн?.. Коммунист...
Я сделал вид, что ничего не понял. Он что-то прошептал по-немецки и тихо начал насвистывать «Интернационал». Потом при красном свете карманного фонаря он заглянул в словарик.