Но вскоре у нас кончились продукты. Наши силы быстро таяли... Нужно было обязательно достать хлеба. Долго думали и решили, что днем я пойду в село, а лейтенант, спрятавшись где-нибудь поблизости, подождет.
На рассвете мы услышали лай собак и как раз невдалеке в поле заметили копны сена. Лейтенант потер от удовольствия руки и, быстро сделав в сене удобное дупло, нырнул в него с головой. Я хорошенько замаскировал его и осторожно пошел к крайним хатам, что вырисовывались в утреннем тумане.
Необычно звонко пели петухи, кудахтали куры, ревел скот, хрюкали поросята.
«Значит, немцев нет, если есть куры»,— подумал я и смелее направился вдоль улицы.
Всходило солнце. То в одной, то в другой хате скрипели
двери. У колодцев загремели ведра. Пошел дымок из труб, чистый, прозрачный. Пастухи уже гнали на пастбище коров. Где-то заплакал ребенок и снова залаяли собаки.
«В какой двор зайти сперва? — думал я.— С чего начать? Что говорить?»
Немного поколебавшись, я зашел в одну хату, разрисованную петухами. Там было трое детей и хозяйка лет сорока, вся в веснушках, с густыми рыжими бровями. Ее неприветливый взгляд и какая-то растерянность в больших карих глазах меня сразу поразили. Переминаясь с ноги на ногу, я не знал, что сказать. Однако тетка оказалась хорошей: сама поняла, что мне нужно. Взяв со стола краюху хлеба, она молча протянула ее мне. Я пробормотал «спасибо» — и сразу же за дверь. Стыдно и совестно попрошайничать, но что поделаешь — надо...
В другую хату я зашел смелее. Правда, опять молча стоял на пороге, низко опустив голову. У меня был жалкий вид, рваная и потрепанная одежда, давно не стриженные, свалявшиеся волосы, и люди без слов догадывались, зачем я к ним пришел.
Через какой-нибудь час у меня все карманы и пилотка были ты хлебом и вареной картошкой. Я возвращался назад, «Ну, и рад же будет комиссар,— подумал я,— этого хлеба нам хватит на три дня! За это время, может, и к своим доберемся…» Но вдруг возле сельского управления меня остановил полицейский с белой повязкой на рукаве.
—Ты чей? — спросил он сурово.
— Ничей. Нищий я. Хлеба прошу. Вот, видите,— Я показал пилотку.
— Знаем вас, нищих! — И, больно ухватив за ухо, полицейский повел меня в управление, а там толкнул в глубокий подвал...
За что это вы, дядька? — спросил я, предчувствуя что-то недоброе.
Потом узнаешь, когда тебе всыплют горячих.
Дяденька, пустите... Пустите, дяденька...— просил я.
Не хнычь! Лучше поблагодарил бы, что хлеб разрешил взять. Свинья неблагодарная! — И он сердито закрыл двери.
Темно стало в погребе. По ногам сразу же забегали" крысы. Ужасно несло сыростью, гнилой капустой. Пахнуло могилой... Мне сделалось страшно, и я заплакал. «Как же теперь будет лейтенант? Кто ему принесет хлеба?»
Поздно вечером меня привели к старосте — маленькому, горбатому старичку с козлиной бородкой и смешной лысиной.
Передвинув на нос очки, староста еще с порога дико на меня заорал:
- А-а, наконец-то попался! Я душу из тебя вон выбью! Говори, где твой товарищ?
- О чем вы говорите?! Я н-никакого товарища не знаю... Ей-богу, не знаю...
- Ты еще смеешь, щенок, меня дурачить! — Он смешно забегал по комнате.— Может, скажешь, что не за тобой я вчера с кумом Данилой гнался?!
- Я ничего не знаю. За мной никто не гнался. Ей-богу... Я.., я вчера тут не был... Ей-бо...
- А-а, божишься, паршивец! — Староста подскочил и ударил меня резиновой палкой. — Говори, где твой товарищ и куры, что покрали у тетки Феклы?!
Какие куры? Что за тетка?..— И я начал жалобно всхлипывать.
Но это его нисколько не растрогало. Он вызвал из соседней
комнаты полицейского и приказал:
—Всыпь ему, Митрофан, горяченьких, чтоб до новых веников помнил, как брехать.
Полицейский вытащил из-за голенища ременную кавалерийскую нагайку и, схватив меня за руку, начал нещадно стегать. Содрогаясь от страшной боли, я завопил на всю хату. А староста, покуривая люльку, удовлетворенно прищелкивал языком и покрикивал:
—Ача-ча-ча!.. Ача-ча! Ача-ча-ча!.. Ача!.. Потом меня снова швырнули в погреб.
На следующий день уже не трогали. В обед пришла тетка Фекла, знакомая мне со слов старосты; увидев меня, подтвердила, что кур украл не я.
— Тех злодеев я хорошо запомнила по виду,—сказала она,— видела их совсем близко. И через сто лет узнаю!
—Прочь! — приказал мне староста.— И чтоб ноги твоей больше не было в моем селе.
Я выскочил на улицу и во весь дух побежал в степь, на то место, где оставил лейтенанта. Но его уже там не было... Кто знает, куда он делся... Может, не дождавшись меня, сам решил уйти, а может, враги внезапно схватили...
Долго еще бегал я по полю, свистел, звал, разбрасывал копны. А когда вконец обессилел, уселся на пенек у дороги и горько заплакал.
ДЕД ОСТАП
Потеряв лейтенанта, а с ним и надежду перейти фронт, я окончательно упал духом. «Куда идти? Что делать?» — спрашивал я себя и не находил ответа.
Сам не помню, как вышел на дорогу и стал в глубоком раздумье, даже не заметил того, что мимо меня проехала двуколка.
Седой старичок остановил коня и сказал:
Садись, сынок, подвезу.
А вы куда едете, дедушка?