Прямо — на хутор Березовку. А тебе разве не туда? — И туда и не туда. Я сам не знаю, куда мне.
—Это как же тебя понимать?—удивился старичок.— Разве ты не из хутора?
—Нет, я не здешний.
—Тьфу! Побей тебя бог! — выругался он.—А я принял тебя за того, как его... сына Параски, Ивана. Ты не Иван?
—Нет, нет, я Петро...
—Вот так штука! И надо же было так обознаться.— Дед искренне рассмеялся, блеснув здоровыми белыми зубами.— Садись, чего стоишь,— кивнул он головой.
Я сел рядом с дедом, сам не зная, куда и зачем еду.
Дед оказался одним из тех, которые любят поговорить. Когда двуколка тронулась, он назвал себя Остапом, еще раз спросил мое имя и начал рассказывать о всех хуторских новостях. Особенно поносил он «новый порядок», который принесли фашисты и который, видать, дед терпеть не мог.
Вскоре я уже знал, что дед живет с бабкой Оксаной, что два его сына — Андрей и Грицько — служат в Красной Армии, а третий, «христопродавец» Степан, поступил к врагу на службу и в соседнем селе работает старостой. Узнал я и о том, что на прошлой неделе немецкая автомашина убила его пятилетнюю внучку Галю. Дед Остап ходил жаловаться к коменданту, но там только избили старика и бросили в погреб.
На этом старик закончил свой рассказ, закурил трубку, насупил густые белые брови. Мне казалось, что он вот-вот расплачется, и я отвел взгляд в сторону. Но старик и не думал плакать. Это он так, по привычке, сопел носом.
Затянувшись несколько раз подряд горьким дымом, дед Остап спросил меня:
—Издалека?
Из Городницы.
-Где это такая?
-У реки Случ, возле Новоград-Волынского.
-О, Новоград хорошо знаю! Два раза бывал. Первый раз в четырнадцатом, второй в девятьсот девятнадцатом.
-Вы там жили? — поинтересовался я.
-Немцам коленом под зад давал. Убегали, проклятые, так, что ребра стучали. У Миколы Щорса в девятнадцатом служил. Вот после Новограда,— дед показал согнутый палец на левой руке,— не разгибается. Так ты, значит, Петро, туда идешь?
-Не знаю... А куда же мне?
-А родители где?
-Разбомбило...
Дед вздохнул и еще крепче затянулся дымом.
-Вот эта проклятая война, сколько она горя людям принесла... Да ты не горюй, сынок.— Он положил на плечо свою руку: — Добьемся воли, найдешь долю. Вернутся наши, дела пойдут лучше.
-Я сегодня на поле нашел листовку, и там написано, что уже Москву взяли.
-Не верь, это брехня; не видать, Петро, им Москвы, как своего волчьего уха. Не впервой на Москву лезут...
Вскоре мы въехали в хутор и остановились возле небольшой хаты под железной крышей.
Дед ласково посмотрел на меня и сказал:
—Знаешь, сынок, нынче пойдешь и до Кракова — всюду беда одинакова. Оставайся у меня корову пасти. Ей-богу, лучше будет, ведь тебя там, на Полесье, все разно никто не ждет. А идти туда, экая даль! Еще с голоду где-нибудь пропадешь.
Что мог я ответить? Согласился — другого выхода у меня не было.
Из ворот навстречу нам вышла пожилая седая женщина. Заметив меня, она спросила деда:
-Чей это мальчик, Остап?
-Наш, Оксана,— ответил он коротко.
-Если наш, то пускай будет наш,— согласилась она и повела меня в хату.
Так и остался я жить у деда Остапа. Бабушка Оксана по-матерински относилась ко мне. Она сразу же обратила внимание на мою грязную, помятую, местами сшитую тонкой проволокой одежду и в тот же вечер начала ее стирать и латать.
Жилось мне здесь, можно сказать, неплохо. Обижать никто меня не обижал, работа была нетрудная — пас корову и коня, кормили меня тем, что сами ели. А когда наступили морозы, бабуся сделала мне из старого дедушкиного кожуха кожушок и шапку. Достала где-то уже истоптанные, но еще целые сапожки. Словом, всем необходимым я был обеспечен. Окруженный теплой заботой добрых людей, я с каждым днем все больше и больше забывал о своем сиротском горе. И, кажется, немного подрос. По виду стал таким, каким был до войны. Фашистов в хуторе в последнее время не было. С нетерпением ждал возвращения наших, но они почему-то медлили.
„КАТЮША"
В марте неожиданно полил дождь. Снег быстро таял, словно сахар. Река за несколько дней освободилась ото льда, лишь кое-где еще проносились по воде мелкие льдинки. Шумными потоками журчала в придорожных канавах мутная вода. На дорогах еще держались большие лужи, которые нелегко было обойти или объехать.
Несмотря на распутицу, в хутор внезапно въехал конный отряд немцев и венгров. Непрошеные гости заполнили клуб, школу и несколько соседних хат, выгнав хозяев на улицу. У деда Остапа заняли комнату. В ней разместились десять венгерских солдат.
Муторно стало на душе — ждал наших, а приехали враги... Опять, словно гадюка, заползла мне в сердце гнетущая тревога. Ни днем ни ночью не находил я себе покоя. Плохо ел, плохо и мало спал. А через неделю совсем осунулся. Опять от слабости перед глазами замигали золотые мухи. Жизнь стала „ серой, безрадостной.