Генерал Рапп лежал в комнате с опущенными шторами, страдая от мигрени; каждые полчаса слуга в туфлях на войлочной подошве приходил переменить ему повязку, смоченную уксусом. Старые раны давали о себе знать; сколько он их получил? Точно и не вспомнить, кажется, восемнадцать… Еще в девяносто пятом, служа в Рейнской армии, он хотел подать в отставку, когда ему раскроили голову саблей, но доктор Бартольди его отговорил. А левую руку ему хотели отнять дважды: в Каире в девяносто девятом и в Варшаве в восемьсот шестом… Прибыл посыльный из Тюильри: адъютант Наполеона должен явиться на поклон к императорской чете. Рапп продиктовал слуге записку к Дюроку и подписал ее, морщась от боли: он совершенно не в силах встать с постели и куда-то ехать. Дюрок-то его поймет, но вот Бонапарт? Он не желает слышать слова «невозможно»…
Король Голландии уже уехал в Амстердам и требовал к себе жену. Двор вновь перебрался в Компьень; Наполеон занимался только Марией-Луизой, его сестры с мужьями предавались играм, танцам, шумным собраниям, говорили об украшениях, успехе и величии. Из гордости Гортензия скрывала от них свою печаль. В день отъезда все вышли на крыльцо провожать ее. «Почему вы так скоро уезжаете?» — спросил Наполеон, мягко взяв ее за руку. Почувствовав, что сейчас заплачет, Гортензия вырвала руку и, не ответив ни слова, побежала к карете.
Графине Потоцкой потребовалось целых три урока, чтобы научиться делать реверанс, пятясь задом: вся трудность состояла в том, чтобы незаметным движением ноги отбрасывать огромный шлейф придворного платья. Поскольку она была иностранкой, то, прежде чем предстать перед императором с императрицей, должна была представиться всем королевам и герцогиням, а каждая из них имела свой приемный день, поэтому лучшие утренние часы уходили на долгий, утомительный туалет. После визита нужно было снять придворное платье (тоже долгое дело), пообедать и ехать в театр — отдыхать.
Недостаток благородства новые государыни восполняли спесью, а отсутствие манер — чванством. Элиза Бонапарт походила лицом на брата, хотя ее черты имели более жесткое выражение; ей приписывали ум и характер. Полина Боргезе была наделена классической красотой греческих статуй; современный Парис не стал бы долго раздумывать, кому отдать свое яблоко, хотя княгине уже приходилось устранять при помощи искусства следы пощечин, нанесенных временем. Уступая сестре в красоте, Каролина Мюрат обладала куда более живой физиономией, ослепительным цветом кожи, безупречной талией и королевской осанкой, а что касается ума, то, по словам Талейрана, эта женская головка покоилась на плечах государственного мужа. Потоцкой оставалось поверить ему на слово, поскольку протокольный визит не позволил ей сделать собственных выводов. Отъезд Гортензии и Августы ее обрадовал: на два дня мучений меньше.
Император принимал в полдень, в своем кабинете. О Потоцкой доложили, она сделала первые три реверанса.
Наполеон стоял, опершись рукой о стол. О, конечно же, он прекрасно помнит ее! Расспросив Анну о ее семье и в особенности о дядюшке — Юзефе Понятовском, император перехватил ее взгляд, устремленный на «Персидскую Сивиллу» Гверчино, вывезенную из Рима и висевшую над столом.
— Вам следует познакомиться с господином Деноном, он покажет вам музей. Но я надеюсь, что вы не пропустите ради этого ни одного из праздников.
В приемной императрицы уже ожидало много посетительниц. Мария-Луиза вышла из своих апартаментов в сопровождении фрейлин и докладчиц. Потоцкая видела ее впервые, и австриячка вовсе не показалась ей такой дурнушкой, как расписывали в Сен-Жерменском предместье. И одета со вкусом. Только вот это деревянное лицо без доброжелательной улыбки или интереса во взгляде… Она обходила круг дам, точно заводная кукла; император шел рядом, подсказывая, что говорить. «Вы само очарование», — шепнул он, когда докладчица представляла графиню Потоцкую. Взглянув на Анну (лицо сердечком, миндалевидные глаза, аккуратный носик), императрица повторила эту фразу, но очень сухо и с сильным немецким акцентом.
