Весной 1801 года Мордвинов предложил продать или раздать большую часть казенных земель дворянству, позволив владеть землею также купцам, мещанам и казенным крестьянам и запретив продавать крестьян без земли. А как же дворовые? — возразили ему на это. Такой запрет сильно стеснит владельцев, у которых нет имений. Тогда светлейший князь Платон Зубов, желая выслужиться перед сыном убиенного им императора, предложил записать всех дворовых в мещане и распределить по цехам, сохранив над ними господскую власть, исключить их из ревизии, сложить с них подушный оклад, а подати за них взыскивать с помещиков. При этом запрещалось бы переводить пашенных крестьян в дворовые, дробить дворы и семьи, закладывать крестьян без земли и землю без крестьян, которые ее обрабатывают. Дворовых же в случае необходимости (например, для уплаты долгов) можно было бы продать в казну, которая выкупила бы их на волю, чтобы они затем сами решили, кем им быть. Более того: трудолюбивые, воздержанные и бережливые крестьяне, желавшие откупиться от своего помещика, могли бы обратиться в губернское правление и через него получить отпускную в обмен на деньги за всю семью, сохранив за собою скот и движимое имущество, дабы никакое препятствие не заграждало путь заслугам и дарованиям.
Николай Новосильцев выступил против этого проекта: откуда в казне деньги на выкуп дворовых? И что прикажете делать с этой массой людей, которые ничего не умеют — только служить своему барину да принимать от него побои? Да и дворянство лучше не раздражать. Князь Чарторыйский горячо на это возразил, что крепостное право есть такая мерзость, что истреблять ее следует без оглядки на расходы; граф Кочубей считал совершенно необходимым облегчить судьбу крепостных, которые, будучи самым многочисленным сословием, не имеют никаких прав по сравнению с остальными; граф Павел Строганов добавил, что крестьяне видят своего единственного защитника в государе, народная преданность монарху зависит от этих надежд, их ни в коем случае нельзя поколебать, дворянство же в России есть раб верховной власти.
И что в итоге? Приняли только меру Мордвинова: разрешили разночинцам покупать пустоши. После Тильзитского мира Кочубей выпросил себе отставку и уехал в Париж как частное лицо; Чарторыйский тогда же потерял портфель министра иностранных дел и сейчас тоже где-то за границей; после его опалы Строганов перешел со статской в военную службу и теперь находится в Дунайской армии; лишь сенатор Новосильцев состоял при императоре до конца прошлого года, а ныне уехал в Вену, где, говорят, запил горькую. За князем Зубовым же еще раньше установили «тайный» полицейский надзор, который был слишком явным. Он испросил бессрочный отпуск за границу, но быстро вернулся в Россию, сбежав от дуэли с генералом Игнацием Гелгудом, желавшим отомстить за раздел Польши. Обещал государю освободить своих собственных крестьян — и не исполнил. Хуже того: будучи в седьмом году неподалеку от Шавлей и проезжая через имение Зубова, государь пришел в негодование при виде нищих крестьян, занимавшихся попрошайничеством вместо землепашества и умиравших от голода, пригрозил богатому скряге карой, однако тем дело и кончилось. Но то светлейший князь, а кто такой Лубяновский, чтобы соваться в опасные дела? Крайнего сыщут быстро.
Принц смотрел на него со счастливым лицом, ожидая безусловного и радостного согласия. Лубяновский не стал говорить ему прямо, что проект несбыточный, а посоветовал письма не отправлять, отложив всё до личного свидания с императором (письмо к делу пришить можно, а разговор не пришьешь). Лицо Георга мгновенно омрачилось. Письмо он всё-таки отправил, а когда посланный вернулся с ответом, вызвал к себе Лубяновского и назвал его дурным пророком.
