Хлопнула дверь, из «Елисейских полей» вышел человек в белой фуражке. Пошатываясь, Коэн прошел между мокрых столиков, прикрепленных цепью к тротуару, и заглянул в мутное окно. Темноволосый парнишка тер шваброй пол. Дверь была открыта. Теплый воздух окутал его, словно одеялом. Едва держась на ногах, Коэн двинулся через зал к пареньку. Вдруг все закружилось перед глазами; пол разом взлетел и ударил его в лицо. Мальчик склонился над ним.
— Vous êtes blessé, — сказал он.
— J’ai tombé. — Выпив принесенную парнишкой воду, Коэн сел. Ладонь была мокрой, подняв ее, он посмотрел на грязные разводы. Он вытер ее о джинсы и поднялся на корточки.
— Что случилось? — спросил паренек.
— J’ai tombé, — повторил Коэн. — Я упал и поранил шею.
У парня были рыжеватые с крапинками глаза. Поднявшись, Коэн подошел к стойке.
— Ты не сделаешь мне кофе?
— Aussi un cognac, peut-être?
Зал больше не кружился. Вкус кофе с бренди приятно обволакивал язык. Мальчик, молча склонившись со шваброй над ведром, по пояс отражался в зеркале бара. Сев за стойку, Коэн смотрел на свои динары. Закончив уборку, мальчик унес ведро и швабру.
— Ça va mieux? — сказал он.
— Да, получше.
— Ты американец?
— Oui.
— De quelle partie?
Коэн слишком устал, чтобы соврать.
— Монтана.
— Это горы? Рядом с Нью-Йорком?
— Далеко.
— Когда-нибудь я поеду в Нью-Йорк. Хочешь сэндвичи? Хлеб вчерашний — свежий привозят в семь. Я все равно его выкину. Любишь паштет?
— Он тоже вчерашний?
Парнишка улыбнулся.
— Это бесплатно. Ты упал, поскользнувшись на мокром полу.
— Не потому, что он был мокрым.
Мальчик сделал еще кофе, сэндвич и оставил бутылку коньяка рядом со стаканом Коэна на стойке.
— Ты пойдешь к врачу?
— Нет.
— Ты любишь музыку? — Мальчик бросил монету в музыкальный автомат. — Когда я приеду в Нью-Йорк, я буду слушать эту песню, «Земляничные поляны», — она там популярна, n’est-ce pas?
— Не знаю. — Увидев, что мальчик расстроился, Коэн добавил. — Я там два года не был.
— Аллах! Ты так долго не был дома! Мой брат девять месяцев во Франции; он очень хочет приехать.
— Почему же он тогда не едет?
— Он получает там много денег, сюда присылает. Он работает, как и я, в баре в Лионе. Ему здорово повезло.
— Повезло?
— Получить такую работу. — Паренек убрал тарелку Коэна и налил ему еще бренди. — Когда ты поедешь назад в Америку?
— Это дорого.
— Для тебя-то это просто, — рассмеялся мальчик, — ты — американец. Лучше всего в мире — быть американцем.
Скрипнула дверь. Старик в тюрбане и коричневой потрепанной галабее прошлепал по полу.
— Абдул, салям, — сказал мальчик.
Посмотрев на Коэна своими черными глазами, он кивнул мальчику.
— Салям, Хассим.
Коэн сидел в полудреме, пока старик шумно и торопливо глотал свой кофе. Вошел матрос, он с улыбкой бросил в мальчика свой берет. Стоя у автомата, они о чем-то говорили по-арабски. Коэн боролся с сильным желанием уронить голову на стойку. Он уже забыл, что ему только что сказал мальчик.
— Tu peux me faire un autre? — окликнул он, поднимая свою чашку.
За окнами кафе ночь отступала перед предрассветным туманом. Женщина в белом переходила улицу, держа на голове черный мешок.
— До чего хорошо путешествовать, — сказал мальчик.
— Тебе здесь не нравится?
— Эта страна, как и моя семья: хорошая, но бедная. Кроме работы и сна мне бы хотелось еще чего-нибудь. И этот постоянный голод.
Коэн кивком показал на хлеб, сыр и паштет за прилавком.
— Тебе что, не хватает?
— Этого-то хватает. Но постоянно недостает многого другого. Мы слышим об Америке, Париже.
— В Америке то же самое, даже еще хуже.
— Ты шутишь. В Америке у всех есть машины, n’est-ce pas?
— У некоторых даже по две-три.
— Так, значит, они счастливы.
— Многие, возможно, несчастнее тебя.
— Там у каждого свой дом?
— У многих. У некоторых по два и больше.
Парнишка рассмеялся.
— Так они очень счастливы.
— Ты собираешься во Францию?
— Как и мой брат, я проберусь на корабль.
— Тебя поймают. Так случилось со мной на пути из Греции. — Коэн рассказал ему про «Петра Вяземского». Мальчик не сводил с него своих хитроватых глаз с желтыми искорками. — Но они дали мне работу, — добавил Коэн.
— А теперь? — Парнишка вопросительно поднял брови.
— Теперь, как видишь, мне плохо.
— А деньги?
— Украли. — Коэн показал на лежавшие перед ним на стойке динары. — Это все, что у меня осталось.
— Alors, ты так же беден, как я.
Вошел насупленный полицейский и, постукивая пальцами по столу, стал ждать, пока мальчик приготовит ему кофе с молоком. Он пристально смотрел на Коэна, вытирая усы после каждого глотка. Облокотившись на стойку как можно естественнее, Коэн старался прикрыть испачканную кровью рубашку.
— Он спрашивал о тебе, — доверительно сообщил паренек после того, как полицейский ушел. — Я сказал ему, что ты — мой друг с нью-йоркских гор. — Наклонившись к нему ближе, мальчик спросил: — Ты опять собираешься сесть на корабль, да?
— Возможно.
— Я с тобой.
— Ты слишком молод, Хассим.
— Мне девятнадцать. Я покажу тебе mon certificat.
— Что-то не верится.
Перегнувшись через стойку, мальчик зашептал, хотя кроме них в кафе никого не было.
