Мальчик попытался поднять его. Нужно было что-то предпринять, но Коэну никак не удавалось понять, что нужно было сделать. Ему в плечо вцепились чьи-то когти; он с силой пытался оторвать их, но там ничего не оказалось. «Может, меня застрелили», — подумал он, бессмысленно хихикнув.
Вдруг на него обрушился поток яркого света и шум голосов. «Я слышу смех Исома». Боль в плече усилилась, когда кто-то поднял его. Свет замер в молчании. «J’ai attrapé son rire». Он засмеялся. «C’est fatal».
Темные злые лица, возникавшие из резкого света, словно долбили по нему, повторяя, «T’es fou, toi? T’es fou, toi?»
— Je m’en fous, moi, — ответил он.
— Il est malade. — Откуда-то издалека до него донесся голос мальчика. Их подтолкнули друг к другу. Боль резанула словно лезвие, в глазах прояснилось.
— Господи, tu m’as blessé, — сказал Коэн, увидев перед собой чье-то бородатое лицо с толстыми губами. — Посмотри, у меня кровь.
Ему были видны смутные очертания труб, удалявшихся куда-то внутрь. Он стукнулся плечом о перегородку, когда его вытолкнули на мостик. В открытой двери блеснула вода в радужных разводах. Внизу что-то громко говорил мальчик.
Матросы держали их на палубе до тех пор, пока появившийся бежевый «лендровер», сигналя и лавируя между грузами, не остановился у переднего трапа. Четверо солдат, подбежав к ним, надели на них наручники. Один из них, сказав что-то по-арабски в сторону Коэна, подозвал остальных.
— Он понял, что ты — не алжирец, — сказал мальчик. В этот момент солдат с размаху ударил его по лицу.
«Лендровер» подбрасывало на рытвинах набережной, каждый толчок вызывал новый приступ невыносимой боли в плече. Город, раскинувшийся на горе, то исчезал перед ним словно в тумане, то вновь появлялся, поблескивая, как разбитый бокал. «Ничто не соответствует действительности», — подумал Коэн и улыбнулся. Миновав бульвар, они свернули на запад. Мимо проносились автобусы, грузовики и такси. Их резко бросило влево, когда «лендровер», объехав ограничительный столб, повернул на сужавшуюся дорогу, закрытую с обеих сторон противоциклонными ограждениями.
Подталкиваемый солдатами, он поднялся по расшатанным ступенькам в какой-то офис. С прокуренного портрета на него смотрело чье-то усатое лицо. Окно с решеткой выходило во двор, где, держа руки на голове, маршировало несколько человек.
— Все кончено, — сказал он. Дохлые мухи валялись на подоконнике и на полу под окном. Некоторые, слабо жужжа, бились о стекло; одна, пролетая, коснулась его руки.
В центре комнаты стоял стол со складным стулом. Он прислонился к столу. Стол качнулся, одна из его ножек подкосилась. Он сел на стул. Все вдруг пропало. Рядом с ним, облокотившись на поручни «Петра Вяземского», стоял Исом. Глядя ему в лицо, Исом что-то говорил по-арабски, но он никак не мог понять. А может, по-русски? Чернобородый Исом, увеличиваясь в размерах, превратился в медведя, который полоснул его когтями. Исом кивнул в сторону окна.
— Иди, — он показал подбородком, — иди туда.
Коэн подошел к окну. Маршировавших охранял солдат с автоматом. Один из них на мгновение поднял голову, и в его глазах Коэн как бы понял причину смеха Исома: ужасное безразличие вселенной к чьей-то личной боли.
Скрипнула дверь. Коэн с трудом повернулся. Уже знакомый ему полковник стоял в дверях с папкой в руке, улыбаясь из-под тонких усиков.
— Ну как, тебе понравилось в гостинице?
— Я не собирался в Алжир — я приехал сюда на «пежо-403». Я хотел поехать во Францию, но у меня украли деньги. И паспорт с визой.
— С визой, которую тебе поставили в твоем маленьком сонном городишке? Que c’est triste. А твои Noces?
— Я не собирался жениться.
— Где ты взял плащ?
— У друга.
— Ты взял такую рвань, отказавшись от моей рубашки?
— Он не наставлял на меня пистолет.
— За то же, что и я тебе предлагал?
Коэн почувствовал, как вляпался ногой во что-то липкое. От подступившей дурноты он прислонился к подоконнику.
Полковник подхватил его, распахнул плащ и рубашку у него на груди, посмотрел на рану и указал на стул.
— Садись. — Он положил руки на стол. — Ну что, сдать тебя им?
— Кому?
— Притворяешься, что не понимаешь? Тогда я так и сделаю.
— Тогда мне конец, — прямо сказал Коэн.
Полковник провел своим тонким пальцем вдоль раны, затем вытер его об рубашку Коэна.
— Увы, должен разочаровать тебя, это не смертельно. Но, — улыбнулся он, — мы вынуждены отправить тебя домой.
— Как я уже сказал…
— Зачем врать мне? Я запрашивал Францию. Ты — простой матрос — их не интересуешь. Да, твой акцент — ты, говоришь, из Гренобля? Какой к черту Гренобль?! Ты из Тулона. Джо? К черту Джо. Ты — ничтожество по имени Люк Сегер, вшивый матросишко! — Полковник с отвращением покачал головой. — Может, врач отдаст должное твоей храбрости, но не велика честь. — Он задержался в дверях. — Мы возвращаем твои документы и деньги — и настаиваем, чтобы ты немедленно покинул Алжир, или ты предстанешь перед судом за нарушение режима военного порта и за попытку passage clandestin.
