Затем он вызвал сутулого юношу в очках, который проворными пальцами обследовал рану и, улыбнувшись, произнес не более трех слов.
— Рана глубокая, — перевел полковник, — но он подтвердил мою убежденность в том, что она не смертельна. Тебе, наверное, окажут помощь во Франции? — Вошел солдат с какими-то бумажками. — По закону мы отправляем безбилетников в их страну. Ты немедленно отбываешь на paquebot в Марсель. — Полковник взглянул на часы. — В твоем распоряжении двадцать минут.
Солдат протянул Коэну французское удостоверение личности. В нем лежали сто- и пятидесятифранковые банкноты. Полковник подал ему ручку и желтый бланк.
— Распишись, — сказал он, — в получении своих ценностей. Поставь свое имя, месье Сегер. — Полковник улыбнулся. — Ты удивлен, что мы поймали тех, кто на тебя напал? И что у них все еще были твои документы и деньги?
Сдерживая тошноту, Коэн заскрипел зубами:
— Пожалуйста. Скажите, кто они! Они убили моих друзей… всех.
— Чушь. Забудь прошлое, стань другим человеком и тебе больше не придется их бояться. — Он улыбнулся, слегка наклонив голову. — Держись подальше от пристаней по ночам.
— Нет, я имею в виду…
— Я понимаю. — Полковник подтолкнул Коэна к двери. — Твое судно скоро отправляется.
— А Хассим?
— C’est un Arabe. Он будет отвечать по закону. — Полковник махнул рукой в сторону тюремного двора. — Тебе повезло, что ты француз и подлежишь депортации. — Солдат потянул Коэна за руку. Боль взлетела по руке к шее.
— Он же ребенок!
— Забудь о нем. И не пытайся с ним связаться. — Полковник показал на солдат. — Я приказал им стрелять, если ты вздумаешь бежать.
Коэн повернулся.
— Мне жаль, что с рубашкой так вышло.
— С рубашкой? — Полковник улыбнулся солдатам. — Я не знаю ни о какой рубашке.
Подпрыгивая на выбоинах набережной, «лендровер» подъехал туда, где был пришвартован paquebot, под кормой которого уже вспенивалась вода.
— Billet, quatrième, — сказал солдат клерку, закрывавшему калитку, которая вела к тому месту, где был передний трап.
— Опоздали, — пробормотал Коэн.
— Деньги? — сказал клерк.
Коэн протянул ему сто франков. Тот дал сдачу и, наклонившись с причала к воде, крикнул кому-то внизу. Paquebot был ярдах в двухстах от берега, он разворачивался носом на север, из труб валил дым, вода бурлила под винтами.
Клерк повел их по лестнице вниз под причал. Чиркнув спичкой, он осветил коридор с его многочисленными отсеками. Он открыл одну из дверей. В ворвавшемся в отсек ярком дневном свете Коэн увидел темные пятна на бетоне там, где мальчик поранил палец.
К двери подплыла плоскодонка; солдат показал на нее. «Depêche-toi». Ткнув Коэна прикладом в спину, он толкнул его в лодку. Ее качнуло, и Коэн плюхнулся на сиденье. Один из солдат, смеясь, отдал ему честь.
Лодка стукнулась о корпус корабля. Из открывшейся двери спустилась веревочная лестница. Видневшиеся наверху у поручней головы людей были похожи на маленькие кружочки. Держась одной рукой, Коэн поднялся по лестнице. Матросы втащили его в дверь.
— Спасибо! — крикнул он, но лодка уже отплыла, фыркая мотором во вспененной судном воде.
— Билет? — равнодушно спросил матрос. — Quatrième? — презрительно хмыкнул он. — Là-bas, — и указал вниз. Другой матрос провел Коэна по грязному трапу к дощатой двери в переборке и, открыв ее ключом, втолкнул туда Коэна.
— Это для животных, — сказал он и запер дверь.
Коэн оказался в широком помещении с низким потолком. Спертый сырой воздух своей вонью напоминал скотобойню. Горячие железные стены неравномерно вибрировали. Впереди в болезненно-желтом свете покачивались какие-то фигуры.
Он сделал три шага в глубь трюма. Оказавшись по щиколотку в мерзкой холодной воде, он отпрянул обратно к лестнице. Послышался женский смех.
— Ты не ошибся, mon brave, — крикнула женщина, — это не первый класс.
Вода тихо плескалась из стороны в сторону в такт покачивавшемуся корпусу судна. По ней плавали кучки соломы вперемешку с темными разбухшими шариками. Откуда-то из дальнего конца донеслись вопли и затем — пронзительный хохот. Коэн сел на лестницу.
— Не располагайся там, — сказала та же женщина. — Это запасной выход на случай пожара или если понадобится вдруг покинуть корабль.
— А где же тогда мне сесть?
— Спроси хозяина. Может, он облагодетельствует тебя таким же стулом, как у меня, и всего за десять франков.
Из темноты появился сутулый араб в нижней рубахе и кальсонах, закатанных по колено. От его костлявых ног по воде под соломой расходились маленькие волны. Он улыбнулся; из уголка его рта стекала слюна.
— Тебе повезло, — сказал он, выставив челюсть и, шатая зуб, затолкал его поглубже в десну. Он повел Коэна по проходу между рядами стульев. Везде сидели арабы — старые, молодые, с детьми, цеплявшимися за стулья. Чем дальше они уходили от света вглубь, тем больше пространство вокруг наполнялось гортанной арабской речью, воплями детей, плеском воды о ножки стульев. Вновь до него донесся взрыв хохота.
«Он, видать, заразился от Исома», подумал Коэн.
— Немножко далековато, — сказал хозяин, — но тебе повезло — это последний стул. С тебя десять франков.
