Огонь сильнее мрака полностью

Проблема была в другом: как любой женщине, Имонне хотелось обычного женского счастья. Обычного – значит надежного. И в то время как Джон носился с постельными трудностями, искал способы, как удовлетворить молодую жену и не сдохнуть при этом от боли, – в это самое время молодая жена думала кое-что свое. Да что там: мало кто согласился бы жить с ублюдком. Имонна была девушкой просвещенной, из хорошей семьи и с образованием, так что в простонародные бредни, конечно, не верила: мол, ублюдки богами прокляты, да от них зараза идет, да черный глаз у них… Нет, просто девчонка поняла, что ее судьба – всю жизнь таиться от властей, от людей, ждать ночного стука в дверь.

И ей такая судьба по зрелом размышлении не понравилась.

«…Конечно, она меня любила. Иначе не вышла бы замуж, ведь с самого начала знала, кто я такой, и про мигрени тоже, и про чтение мыслей. Уж я-то читал Имонну каждый день по десятку раз. Точно могу вспомнить момент, когда она в меня влюбилась (от влюбленного человека отдача меньше всего), отчетливо помню, как она боялась потерять девственность (в ту ночь сам чуть с ума не сошел, женский страх пробивает любой болеутолитель), легко вспоминаю, как мы впервые по-настоящему поссорились, и отлично помню день, когда она подумала: „Больше не могу“.

Правильно, что я не стал ее держать», – заключил Джон. Этой мыслью каждый раз заканчивались воспоминания об Имонне, и ни разу от этой правильности ему не стало легче. Не стало легче и теперь.

«Проклятый сон, – подумал Репейник. Он заметил, что стискивает зубы, и разжал челюсти. – Все, что есть в жизни хорошего, для меня плохо. Как там пословица? „Что одному хлеб, то другому погибель“. Погибель… Марволайн. Ну и название. А пословица – точно про меня. То, что для вас хорошо, для меня плохо. Обнимайтесь, крепко жмите руки, любитесь. А мне – одна мигрень вместо дружбы и женской ласки. Зато и все, что для вас хреново, для меня оборачивается пользой. Сыщик зарабатывает там, где кого-нибудь убили или ограбили. Что ж, все верно. Всем погибель – мне хлеб. Вы топите девчонок в реке – я распутываю дело.

И, Хальдер мертвая свидетель, распутаю до конца».

Раздался стук в дверь.

– Да, – сказал Джон.

– Господин сыщик, – невнятно послышалось из-за двери, – староста велели сказать, что ежели вы проснулись, то спускайтесь снедать, обед на столе уж.

– Иду, – сказал Джон. Он встал, с удовлетворением отметил, что вчерашний паралич совершенно исчез и только шишка на затылке напоминала о приключении. Умыться бы… Он хотел было крикнуть прислугу, чтобы подали таз с водой, но вовремя заметил два тускло блестевших крана, торчавших из стены. Ниже висела жестяная раковина. Репейник пустил из обоих кранов воду: левый давал холодную, из правого лился почти кипяток. Заткнув сливное отверстие заботливо приготовленной резиновой пробкой, Джон смешал в раковине холодную воду с горячей и, пофыркивая для бодрости, умылся.

Рядом на стене висело полотенце, расшитое узорами, в которых угадывалось уже знакомое существо с клешнями – вероятно, местный фольклорный персонаж. Полотенчико-то домотканое, смекнул Джон, растирая заросшую физиономию. За такое в Дуббинге хорошие деньги бы дали… Он оделся, подпоясался и некоторое время гадал, надеть кобуру с револьвером или идти так. Поразмыслив, он пришел к выводу, что являться вооруженным к хозяйскому столу – дурной тон, оставил кобуру висеть в изголовье кровати, оглядел себя напоследок в мутное зеркало и спустился вниз.

Внизу его ждал накрытый стол: три тарелки, три ложки, одна большая кастрюля. Два из трех стульев вокруг стола уже были заняты. Староста Гатс сидел, по обыкновению сгорбившись, и крошил хлеб в миску с дымящимся рагу. На Джона, вошедшего в комнату, он глянул мельком и тут же отвернулся.

Напротив старосты расположился грузный пожилой мужчина, напрочь заросший бородой. Борода у него была густого курчавого волоса, пегая от проседей, и на голове волосы тоже были пегие, стриженные под горшок, так что вся голова походила на комок шерсти. Из этого комка пристально и неприветливо смотрели на Джона черные блестящие глаза.

– Покой, – сказал Джон, занимая свободный стул. Грузный мужчина кивнул. Репейник подвинул к себе кастрюлю и принялся накладывать рагу в тарелку. Пахло вкусно. Он был голоден.

Староста, не поднимая головы, сказал:

– Джонован Репейник, сыщик Островной Гильдии. Майрон Гриднер, старшина рыбацкой общины. Будьте знакомы.

– Очень рад, – сказал Репейник, закрыл кастрюлю и начал есть.

– Я тоже, – сказал Гриднер. У него оказался утробный, низкий голос.

Гриднер не таясь изучал Джона, пока тот жевал мясо с овощами. Было совершенно ясно, что старшина рыбацкой общины пришел на обед к Гатсу не для того, чтобы отведать изысканного рагу. Он пришел взглянуть на сыщика из Дуббинга, а возможно, и поговорить. Что ж, пришел – так говори. Жирноватое рагу они тут делают, ну да ничего, зато вот перца вдоволь, люблю такое… Репейник при всеобщем молчании опустошил миску и потянулся за добавкой.