Оттого она — тонкая, гибкая, что тростинка рогоза на морском ветру, с одного взгляда запала в душу. Помниться, сошел с привычных троп в чащу, да двинулся вдоль ручья, собирая пестики первоцветов, что на вес злата кухарками ценились, а в усталых мужьях удаль молодецкую пробуждали, наклонился испить студеной воды — глядь, а на камушке за ивой, ветви к земле склонившей, сидит кто-то. Присмотрелся, не кикимора ли иль зазовка какая, чтобы ноги уносить пока цел, и обмер. Будто свет кто в замызганное оконце пролил, до того на душе хорошо стало. Не было в лесной деве ничего пугающего или чудного, но меж тем человеком она точно не являлась. В длинных до земли волосах сплелись травы и побеги молодых деревцов, а в глазах распустилась зеленью вся поросль лесная. Легкое платье из травы и цветов обнимало ее, будто само частью тела являлось, а босые ступни проходя по мху не приминали его вовсе, словно не шла дева, а парила.
«Навия? Полукровка?» — гадал с той встречи Есень, оставшийся незамеченным. И вновь — день за днем шел в чащу, в надежде увидеть прекрасную незнакомку. Она появлялась изредка — то бредущая вдоль течения по колено в воде, то гладящая доверчиво склонившую голову косулю, то плетущая венок из луговых трав. А он всегда наблюдал со стороны, не решаясь приблизится, но понимая — лесная дева давно прознала о тайном соглядатае. Но сегодня Сенька набрался храбрости, прикупил на ярмарке бусы из ясеня и расшитый цветами платок, выпросил у Рёны кусок лучшего пирога, а из теткиного погреба прихватил сладкий медовый взвар. Пригладил вечно непокорные растрепанные вихры и вместо простой льняной натянул рубаху шелковую — на свиданку спровадился. Понял, что нельзя тянуть боле, так как уж только ленивый в чащу не лез в поисках навии — чудище никто найти так и не смог, а вот зазнобу его и спугнуть могут, или и того хуже — за виновную в темных делах принять. Сгрудил дары в заплечный туесок и отправился к тому ручью, где впервые встретил незабвенную свою тростиночку.
Неприметная хижина на склоне точно только его и ждала. Чуть примятая легкими шагами трава, приоткрытая дверь из сосновой коры, проблеск приветливого огня под сникшими до земли ветвями.
— С добрыми помыслами и дарами к тебе я пожаловал, лесная чудо-дева! — вместо приветствия сообщил Есень, заходя в полумрак и тут же охая, опаленный ярким светом горюч-камней.
— Попалась, погань лютая! — раздалось сбоку, и прочные путы силком опоясали тело. Травник прищурился, разглядывая силуэт:
— Горька — дурень, ты что ль?!
Мила
— Людмила, вернись, кому говорят! Подобру-поздорову прошу или батьке твоему пожалуюсь, мало не покажется! — выкрикнула Рёна с крыльца, да только старшей дочери уже и след простыл. Женщина тяжело вздохнула, но улыбнулась отчего-то светло — как не поймать было ветра в поле и не сдержать воду в ладонях, так Милкину натуру из терема тянуло на простор с такой силой, что не пусти и весь Бабийхолм на косу зацепит и по Великому Тропу до северного Фьорда дотащит.
Статью и силой старшая пошла в отца, а духом боевым и с матерью могла состязаться. Не хотела дочь ярла в светлице за вышивкой сидеть — с детства раннего рвалась в походы, с вэрингами на мечах состязаться, по дичи скорой из лука стрелять, на коне скакать по холмам и долам, устали не зная. А на днях и вовсе обезумела — вбила себе в голову, мол должна она навию победить, что в лесах окрестных мужей ласкает, да баб с ума сводит. Якобы оттого все вылазки супротив поганой твари успехом не увенчались, что очаровывает она охотников, одного за другим, а на бабу магия ее не подействует.
Пыталась Рёна дочь отговорить, просила Тура отправить ее на Твердыш разума и почтения набираться, даже комнату на засов заперла — пустое! Не удержишь Милу, коль она что решила.
А девица уже оседлала коня и погнала того к лесу напрямки до Бережного стада. Только вопреки сказанному матери, не славного подвига хотелось ярловой дочери. Сердце ее девичье билось где-то под самым горлом, изредка в пятки падая, чтоб затем вновь из груди выпрыгнуть попытаться.
Лекарь Есень в навьи лапы отправился! Околдован он, как и другие, не иначе! Чем еще объяснить, что всегда улыбчивый, обходительный, веселой беседой балующий внезапно стал он молчалив и до слов не охотлив? Раньше в терем придет, от яблочной воды и Рёниной ватрушки с ягодами никогда не откажется, а как объявилась в лесах эта погань, так и травника будто подменили. Задумчив стал, а взгляд туманный, как в навь погруженный, точь-в-точь как у скальда, когда не знакомая песнь, а пророческая на губах дрожит. Уж Людмила пыталась Есеня разговорить, то шуткой, то забавой, а то и вовсе больной прикинулась, лишь бы подольше подле себя задержать. А он словно и не заметил. Наказал пить отвар из дикой розы, да из сухих цветков трилистника
