Чувствуя, что ей нравится твёрдость и настойчивость, он поставил вопрос прямо. Опустив потеплевшие глаза, она сказала только, что хотела бы дождаться папу — выходить замуж без его ведома было бы некрасиво, ведь это самый близкий для неё человек. На словах «самый близкий» она неуверенно взглянула на Лявона — не оспорит ли? — но он промолчал, не претендуя на самую-близость. Всему своё время, думал он по дороге домой. Торговаться в таком случае просто унизительно. Тем более, что к её папе он испытывал сложные чувства, далёкие от ревности. В коротких перерывах между любовными томлениями Лявон продолжал пытаться понять происходящее, и был почти уверен: нет никакого папы. С другой стороны, ещё совсем недавно он считал, что мамы тоже не существует, и однако вот она — мама. Как всё непросто!
Лявон бросал думать о сложном и отдавался любви, вспоминая её профиль, рисунок носа и губ. Какая она красивая, просто удивительно! На каждую чёрточку её лица можно смотреть бесконечно, как на небо или на огонь. Он останавливался и садился на обочину, поднимая лицо к луне. Вызывал в памяти её голос, и от каждого слова внутри пробегала горячая волна. Но и холодные мысли не отставали. Откуда берётся красота, и для чего она служит? Неужели это всего лишь примитивная приманка природы?
Когда Лявон, обнимая Алесю за плечи, объявил об их решении маме, мама заплакала. Она отвернулась и просила простить слёзы, они от радости. «Какая же ты счастливая, Лесенька», — мама взяла Алесю за руку и рассматривала внимательно её лицо. Лявон, находясь в любовной прострации, наблюдал, как Алеся, ничуть не смущаясь, улыбалась маме. Видимо, они понимали друг друга. И правда — будто иллюстрируя их взаимопонимание, мама сказала, что нужно дождаться возвращения отца и Миколы. И в очередной раз с обидой припомнила неприличное бегство Рыгора.
Но скоро Лявон обнаружил — по реакциям на некоторые свои слова, по намёкам, обмолвкам и недомолвкам — что на самом деле и Алеся, и мама готовы к свадьбе, а папа и отец — только формальность, дань уважения, которую достаточно иногда высказывать. И он, взяв власть в свои руки, назначил свадьбу на субботу. Назначение прозвучало неубедительно, как ему показалось, но женщины восприняли его всерьёз и даже с некоторым почтением. Они захлопотали. Мама попросила Лявона достать с чердака швейную машинку и засела за свадебное платье. Алеся продумала список блюд и приступила к заготовкам, одновременно расхаживая новенькие туфли, чтобы не жали в свадебный день. Лявон предлагал Алесе помощь, но в ответ она просила его не мешать и заняться своими делами. И смягчала отказ поцелуем.
Лявон не знал, какие у него могут быть дела, и медленно слонялся по саду, по дому. Сидя на кровати, он перелистывал детские книжки, полузабытые, почти чужие, с обтрёпанными, расслаивающимися от времени углами картонных обложек. Растягивался на спине и, закинув руки за голову, трогал прохладные металлические прутья изголовья. Смотрел в потрескавшийся потолок. За стеной, в маминой комнате, с перебоями стучала швейная машинка. Чтобы не заснуть, сбрасывал ноги на пол и шёл на кухню, где отчётливо тикали старые часы в двойной деревянной оправе.
В четверг, когда он стоял у кухонного окна, глядя на яблоню в огороде, зазвонил телефон. Лявон вздрогнул. В полной тишине, в паузе швейной машинки, звонок повторился. Раньше телефон никогда не звонил. Мама крикнула ему из комнаты, чтобы он взял трубку, наверное, это из ЗАГСа. «Но как они могли узнать о нашей свадьбе?» — усомнился Лявон. Трубка была гладкой и тяжёлой.
— Алло? — сказал он в пластмассовые дырочки.
— Алё, Лявон? — крикнул далёкий голос.
— Да, это я.
— Здравствуйте! Это Пятрусь! Наконец-то я вас нашёл!
— Здравствуйте… — Лявон был растерян — Пятрусь казался ему таким же смутным воспоминанием, как и детские книжки.
— Где вы находитесь, Лявон?
— У мамы… Это посёлок Кленовица.
— Потрясающе! Неужели правда? Я так и предполагал — вы непременно должны были попытаться проверить материальность мира за пределами Минска. Я помню наш разговор! Просто потрясающе, дорогой Лявон! Вы сделали величайшее научное открытие!
Лявон пожал плечами: преувеличенные восторги Пятруся вызвали у него неприязнь. Он хотел возразить, но Пятрусь не давал ему открыть рот:
