— Мне пришлось немало побегать, чтобы найти вас, коллега: я побывал и в милиции, и в больнице скорой помощи, и в паспортном столе! И только в деканате вашего университета мне дали хоть какую-то информацию. Причём это просто удача, что ваш институт попался мне на пути, и я зашёл в него, наобум. Вы же не сказали мне, где именно учитесь. Потом я побывал у вас дома, да-да! — он счастливо засмеялся и пропел: «Da ist meiner Liebsten Haus!» — У вас было открыто, и я немного осмотрелся, надеюсь, вы не возражаете? И я уже совершенно отчаялся. Так и подумал, что вы вышли из Минска и были поглощены тьмой. Вы ведь слышали? Некоторые мистически настроенные люди считают, что за чертой Минска расположен самый настоящий ад. Ха-ха, вас уже жарят на сковороде, Лявон, признайтесь? А сегодня до меня дошло известие о починке телефонных линий, и я подумал: почему бы и нет? Почему не позвонить вашим родителям? Их номер мне тоже дали в деканате. И вот она — удача!
Пятрусь прервался, и Лявон открыл рот. Надо было что-то сказать, но в голову ничего не приходило.
— Я женюсь, — сообщил он буднично.
— Лявон! — позвала мама из комнаты, — С кем это ты? Из ЗАГСа, да?
— Да! — откликнулся он.
— С кем это вы? — спросил из трубки Пятрусь, — Что значит женюсь?
— Девушку встретил.
— Девушку?! — у Пятруся что-то звякнуло, наверное, он держал в руках ложку и от восторга выронил её. — Лявон, я не ослышался? Вы сказали — девушку?
— Да, — Лявон испытал досаду, ясно сознавая, что сейчас начнётся по-научному бестактное вторжение в личную жизнь.
— Лявон, но вы уверены, что ваша избранница — на самом деле девушка? В полном, так сказать, смысле слова? У меня в памяти ещё свежо воспоминание о вашем эксперименте с бабушкой. На этот раз вы удостоверились? — голос Пятруся был совершенно серьёзен, и это удержало Лявона от резкостей. Насмешки бы он не потерпел.
— Пятрусь, я абсолютно уверен, что она — особь женского пола, именно женского, — ответил он ровно. — Более того, здесь присутствует и моя мать, она также женщина.
Пятрусь в большом волнении принялся выспрашивать подробности. Сначала Лявон отвечал нехотя, но постепенно исследовательское воодушевление Пятруся заразило его. Но разговор уже длился слишком долго, и он опасался, что мама удивится этому, войдёт и станет слушать. Лявону не хотелось, чтобы мама узнала о его связи с Пятрусём. Он стал прощаться, но Пятрусь не отпускал его, убеждая в необходимости новых изысканий и пытаясь на ходу продумать их методологию. Лявону пришлось пообещать Пятрусю, что он сегодня же приступит к экспериментам. Напоследок академик ещё раз выразил восхищение способностями Лявона и оставил свой номер, наказав звонить в любое время суток и как можно больше петь.
После обеда — хотя, строго говоря, никакого обеда не было, Лявон только выпил стакан сока — они с мамой спели «Зимнюю дорогу». Она сидела в кресле, опустив на колени шитьё, а он стоял чуть позади, держась рукой за спинку. Они смотрели на кирпичную печку, глянцево-белую. Лявон представлял, что у печки стоит Алеся, повернув голову к окну, а о чём думала мама, понять было невозможно. Петь вдвоём Лявону нравилось больше всего — получалось сдержанно, но сильно. К концу песни мама прослезилась, в последнее время она легко плакала, безо всяких поводов. Свои слёзы она объясняла «так, просто так, Лёвушка», и он перестал спрашивать о причинах, делая вид, что ничего не замечает.
Оставив маму заниматься выкройками и выточками, к которым она так пристрастилась, что забросила огород, Лявон поехал к Алесе. На гравии велосипед встряхивало, щитки назойливо дребезжали, но он разгонялся посильнее, и тряска смягчалась, а от напряжения и от шума воздуха в ушах механические звуки слабели — оставались только скорость и проплывающие мимо поля. А сверху его сопровождали огромные и дружелюбные облака — совсем как в его прежних мечтах. «Как хорошо! — думал он, — Может быть, больше ничего и не надо? Ехать сквозь поля, под облаками, и предвкушать встречу. Что лучше — сама встреча или её предвкушение?»
Вечером, глядя, как Алеся расчёсывает волосы широким деревянным гребнем, а потом собирает их резиновым ремешком, Лявон пытался вспомнить, что было изображено на картинках в той книге о мужчине и женщине, которую давал ему смотреть Пятрусь. Но кроме тел с обнажённой кроваво-красной мускулатурой он ничего не помнил. Его сознание двоилось. «Женщина или нет?» — сомневался он и не представлял, как можно разрешить эти сомнения. И одновременно жмурился, ёжился от густо бежавших мурашек — при виде её поднятых рук, когда под бледной кожей проступали изящные длинные мышцы. Она повернулась и спросила с шутливым недовольством — он так и собирается жениться, с соплями? От этого голоса его обдало жаром. Ему стало совершенно понятно, что обследовать её тело, как он однажды обследовал тело старушки — унизительно и кощунственно. Он решил, что этому не бывать. Для научных изысканий можно выбрать любую другую сферу, надо только переключить внимание Пятруся.
