В свете лампы красный шелк мешочка казался багровым. Шнурок распустился как намыленный, словно мешочек сам жаждал выпустить скорее наружу содержимое. Человек не любил руны и старался не вспоминать о том времени, когда не мог позволить себе что-то лучшее, нежели украденная с лесопилки щепа, на которой гвоздем были выцарапаны символы Джотиша. Но сегодня простой, проверенный инструмент оказался самым подходящим.
В келье, разумеется, не было окон, воздух проникал через длинный коленчатый воздуховод, надежно глушащий любой звук и свет. Но человек знал, что сейчас луна в зените, и лучи ее пронизывают все сущее, колебля материальность этого мира, открывая дорогу невозможному.
Наилучший час для задуманного.
В давние времена гадатель, конечно, обкорнал щепки до примерно равного размера, но одинаковых среди них все равно не было. Так что сначала хозяин старательно потряс мешочек, перехватив горловину. А затем самыми кончиками пальцев, буквально длинными ногтями, достал первую руну.
Длинная вертикальная черта на всю длину деревяшки, и восемь коротких, перпендикулярно длинной, по четыре в каждую сторону. Никакого сравнения с красивейшим - в семь цветов - изображением восьмилапого чудовища на карте из тончайшей кости. Но суть та же.
Паук.
Следующая руна. Несколько черточек, нарочито неглубоких и тонких, составленных в виде человеческой фигуры без головы.
Голодный.
И еще четыре, одна за другой. Все тот же неизменный расклад, три знака сущности и три состояния. Ни одной руны субстанции, сиречь стихии.
Оставалось сделать то, чего гадатель избегал - открыть седьмую. Ноготь скрипнул по дереву, словно коготь гарпии. Если бы адепт верил в Создателя, сейчас он помолился бы истовее самого верного церковника. Однако он не верил, поэтому лишь стиснул зубы и решительно достал седьмую щепку, теперь уже точно зная, что это будет Смерть или Тринадцатый. Ровный огонек лампы прыгнул, отбросив кривую зловещую тень на занавеси. Мешочек выпал из ладони, оставшиеся руны высыпались маленькой горкой с тихим стуком. И человеку показалось на мгновение, что это стук костяных фаланг на пальцах скелета.
Карта была бы закрашена ровным черным цветом. На щепке не было ничего, лишь сглаженный временем, едва заметный след от зубастой пилы, что некогда отхватила кусочек от ствола.
Несколько минут адепт сидел молча и неподвижно, как будто результат гадания обратил его в камень. Затем собрал руны по одной и затянул шнурок так, словно хотел спрятать внутри все зло мира, не дав ему вырваться наружу. Решительно откинул капюшон и сбросил с плеч рясу, словно ткань душила, обволакивала тяжким грузом.
В свете лампы кожа адепта казалась пепельно-серой, чуть-темнее своего настоящего света, а волосы, подстриженные чуть выше плеч, наоборот - светлее. Поэтому со стороны могло представиться, что это не молодая женщина с кожей необычного сероватого оттенка, а статуя из драгоценного серого мрамора. Впечатление усиливалось нечеловеческим скульптурным совершенством и симметрией лица. При одном лишь взгляде вспоминались полотна старых мастеров Империи, владевших тайной бриллиантового сечения и пропорций фигуры. Это лицо было настолько идеально, что даже не казалось красивым. Скорее зловещим, потому что мир смертных не в состоянии породить нечто столь завершенное. Тонкие бледные губы, почти сливающиеся по цвету с кожей, молча шевелились, словно читая молитву, но то была не молитва.
Лицо ее светилось красотой демона. Зато жест, которым женщина погладила виски, наоборот, оказался очень человеческим и понятным. То было движение усталого человека, который старается привести в порядок мысли и перехватить в зародыше нарождающуюся головную боль. В тени от ладоней глаза прорицающей вспыхнули мягким жемчужным светом, без зрачков. Она подняла голову, посмотрела на низкий потолок пещеры, сухой и тщательно очищенный от давних рисунков, что оставили некогда первые служители Параклета-Утешающего.
- Добро пожаловать, Искра, - прошептала пепельнокожая магичка с глазами жемчужного цвета.
- Добро пожаловать...
Часть первая
Мы больше не в Канзасе...
Глава I
'Дорогой дневник'
"Дорогой дневник"
Перо зависло над страницей, чуть подрагивая острым жалом. Что писать дальше, было решительно неясно.
Елене не спалось. Причем ее охватила не просто бессонница, а странное ощущение зыбкости, нереальности происходящего. Больше всего это походило на рассказы Деда о своем втором инфаркте, когда измученный организм, обколотый лекарствами, не мог ни уснуть толком, ни выплыть из туманного марева. Дед в свое время едва не пошел по стезе литератора, но послевоенная пора оказалась беспощадна к мечтам, и талантливый юноша стал обычным медиком. Стал, но живость языка сохранил, так что любая история в его устах звучала словно эпос. Даже если речь шла о вещах весьма и весьма неприятных.
Покрутившись под одеялом три с лишним часа, Елена решила, что, наверное, хватит превозмогать непревозмогаемое, и коли сон бежит, надо что-нибудь сделать.
