Возможно, ту даму действительно выписали. Она не помешала Шурочке пролистать издание ни первый торопливый, ни второй тревожный, ни даже третий обескураживающий раз. Объявления о наборе в Александринский в номере не было. Вырванных страниц тоже. Как и сомнений в том, что Григорий Павлович зачитывал тогда в поезде объявление именно из этого выпуска.
После Шурочка все-таки справилась с обратной дорогой до палаты. Повозила ложкой в гороховом супе, который принесли на обед. Уставилась в потолок, натянув до носа одеяло тихого часа. Могло быть несколько вариантов объяснения загадочной ситуации. Она перебирала их в голове один за другим, чтобы отвлечься от самого назойливого и правдоподобного. Еще раз: она ходила в Александринский театр, ее прослушал какой-то человек и сказал, что она недотягивает пока до их уровня. Что тогда это было, если не экзамен?
Шурочка села на скрипучей кровати и позволила себе наконец обдумать разгадку, которую безуспешно гнала из сознания все это время. Возможно ли, что она вообще не убегала из дома, не болталась с гастролями по всей стране в компании каких-то трагикомичных людей, не влюблялась в антрепренера и не пробовалась в Александринку? Что, если все это было галлюцинацией, плодом ее богатого воображения, бредом, вызванным дифтерией? Она лежала в инфекционном отделении явно не худшей петербургской больницы, куда не пускали посетителей ввиду высокой заразности пациентов. Ее палата была одноместной и более комфортной, чем у многих других. Кто, если не папа, оплачивал для нее покои?
Все больше допуская и развивая эту идею, Шурочка физически ощущала, как успокаиваются нервы. Она не предавала Григория Павловича и ставшую ей родной труппу, не срывала без предупреждения их спектакля в Казани ради своей александринской прихоти. Она не ссорилась с папой, и у нее по-прежнему была комфортная, устроенная и благообразная жизнь. Она даже, наверное, не влюблялась в задумавшего над ней какой-то опасный эксперимент человека. Если в кого и влюбилась, то в свою фантазию.
Часть души Шурочки, в которой еще недавно бушевал полный трудностей и, как выяснилось, выдуманный, но пестрый, динамичный и чувственный мир, понемногу стала сжиматься в черный комочек и покрываться паутиной. Шурочка наблюдала за этим внутренним процессом словно со стороны, а когда ей становилось больно, говорила себе, что все хорошо и правильно. Она тяжело заболела, но выжила, и в награду ей снова дана удобная, красивая и устроенная жизнь.
Вечером солнце, уходя с вахты, заглянуло в окно больницы и тронуло Шурочку за подбородок. Тогда только она сообразила, что уже давным-давно лежит без единого движения. Казалось, если шелохнется, крохотные ядовитые шипы встрепенутся внутри ее как взвесь от плохой воды на дне потревоженного кувшина. Иголки вонзятся в тело изнутри и станут нарывать, не давая забыть, что милый Григорий Павлович – ненастоящий. Значит ли это, что и чувство ее – выдумка? Как ни печально, влюбленность была вполне реальной, хотя и отравленной осознанием того, что объектом ее стал фантом.
Ну а чего она, спрашивается, хотела? Разве могло так случиться в настоящей жизни, что привлекательный, жизнерадостный, властный и самоуверенный мужчина достойного происхождения, талантливый актер, режиссер и антрепренер ответит ей взаимностью? Пусть без намерения жениться – понятно, что это не входило в его планы даже в рамках Шурочкиной больной фантазии. Но если на ее скрытное наблюдение он с готовностью отвечал жадным взглядом своих миндалевидных, глубоких, красивых, сладких, больших, медовых, насмешливых, карамельных, чувственных, неистовых, опасных, пронзительных глаз, значит, видел в ней что-то особенное, что-то ценное. Допустим, безрассудный, лихорадочный, ярый поцелуй на сцене Волковского театра был лишь частью роли. Но незаметные для окружающих сухие прикосновения к кончикам ее пальцев вне сцены никак не могли быть исключительно деловым жестом. Ну почему, зачем она узнала, что все это лишь бредовая выдумка?
По крайней мере, Шурочка честно признавалась себе, какими скучными и пустыми – по сравнению с актерским бытом из галлюцинации – были даже самые яркие ситуации ее настоящей жизни. Уж если, лежа при смерти, она грезила о театре, то, выйдя из больницы, обязана будет сделать все, чтобы фантазию воплотить в реальность. Будто ей дали второй шанс. Только теперь она должна будет вести себя мудро и осторожно. Мягко и настойчиво уговорит отца, не ссорясь с ним. Поедет в Москву и будет учиться у самого Станиславского, параллельно заведет полезные связи в театральной среде – и так пробьется. Смерть может настигнуть в любую минуту, и Шурочка больше не намерена терять время, размениваясь на шелуху.
Размышления прервал визит молодого и вполне привлекательного врача с темными мешками под глазами и неопрятной щетиной. Впрочем, Шурочку не занимала ни его молодость, ни усталость. Она приподнялась на постели. После короткой беседы о самочувствии доктор поглядел на часы и перешел к делу:
