– Неблагодарная эгоистка, – глухо проговорила Ия и снова позвала официанта. – Что-то я совсем не пьянею.
– И не опьянеешь. Это же мое казино, а я против любой анестезии во время душевного вскрытия – ты же знаешь, – улыбнулся Учитель. – Теперь представь, что ты сватаешь Шурочку лучшему в мире жениху. Но есть одно условие: ты должна честно и подробно рассказать о ее характере. Умолчать о том, что она неблагодарная эгоистка, нельзя. Но можно как-то по-другому это качество сформулировать – в положительном ключе. Как сделал бы хитрый рекламщик. Что бы ты сказала жениху?
– Хм. Эмоциональная и в то же время бесчувственная, циничная. Но это не то. Есть внутренний стержень. Несгибаемая, упрямая, непокорная. Верит в себя, несмотря ни на что. Настойчивая. Упертая, как баран. Одним словом надо? Пусть будет своенравная.
До сих пор Ия сидела, ссутулившись, но теперь разогнулась. Подошел официант, но она жестом отправила его обратно.
– Теперь вспомни, о чем мы только что говорили: других не существует. Они только зеркала. Шурочка отразила ту часть тебя, которая была тобою же когда-то проклята. Своенравную часть тебя. Ту, что помешала бы строить благопристойную карьеру, скрывать неуместные чувства, держать себя в общепринятых рамках, если бы ты дала ей волю. Но ты не дала, и она тебя прикончила, проявившись потом в виде того большевика. Отомстила за то, что ты заставила ее жить в кандалах. За то, что в нее не верила.
По щекам Ии катились слезы, но она сидела прямо, не отводя взгляда от Учителя.
– Обними ее всем сердцем, ты можешь это сделать прямо сейчас, – сказал он. – Своенравная часть вывела тебя из игры, чтобы ты могла начать сначала. Ия, я верю, что в следующей жизни ты все-таки вспомнишь: чтобы полюбить себя, не обязательно умирать. У тебя всегда есть выбор. Либо ты неосознанно разрушаешь себя, как это получилось с Николаем Васильевичем и во многих твоих жизнях до него. Либо осознанно лезешь к себе в душу, осматриваешь раны. Если какая-то нарывает, срываешь болячку. Вычищаешь гной и гнилое мясо острой пластиковой лопаткой, которую одни называют психотерапией, другие – религией, третьи – искусством. Называй как хочешь – в любом случае будет больно. Зато после этой операции душевная рана превратится в чистый, здоровый шрам. Я хочу, чтобы ты запомнила на будущую жизнь одну вещь. Любить значит видеть, Ия. Как есть и со всех сторон. Не только светлые участки, но и тени, тьму. Смотреть и не отворачиваться.
Учитель вытащил из колоды ту карту с Шурочкой и целлофаном. Она стала быстро увеличиваться в размерах над столом, отделила их друг от друга и превратилась в сверкающий трехмерный куб с застывшей фигуркой внутри. Учитель как глобус крутанул ее в воздухе. Он так залюбовался, что Ие даже показалось, будто он забыл о ее присутствии.
– Эй, ты меня видишь? – спросила Ия, пытаясь высунуться из-за куба.
– Конечно, – ответил он.
– Тогда можешь для меня кое-что сделать? Начинай свой суд, и покончим с этим.
Стеклянный куб исчез. Все люди вокруг застыли в разных позах. В казино стало так тихо, будто кто-то смотрел кино и нажал на паузу.
– Подожди, ты же еще не готова. Я не закончил, еще много…
– Начинай. Я уже поняла, что облажалась. Ничего хорошего меня не ждет.
– Ия, но ты ведь знаешь правила: после вердикта я обязан уйти. Но я хочу быть нужным тебе.
– Начинай. Я хочу принять искупление.
– Что ж, ты попросила трижды.
Шурочка тихими шагами направилась к шкафу. Внутри висела ее уличная одежда, к которой она не прикасалась уже больше месяца. Ручка дверцы, похожая на тусклый золотой магический шар, держалась на честном слове. Едва взялась за нее, как та тяжелым грузом осталась в ладони. Зачем-то понюхала металлический шарик – он пах горькой травой, – а потом изо всех сил швырнула об стену. Тот глухо стукнулся и оставил неопрятный штрих. Шурочка сползла по шатающейся скрипучей деревянной дверце и зарыдала бесстыдно, оглушительно, не заботясь больше ни капли о своих связках.
Ее папа был прав с самого начала. Она ничтожество, шлюха позорищная, а никакая не театральная дива. Плохая дочь и плохая актриса. Она не справилась. Побег из дома закончился полным крахом. Отец победил – она сдается. Признает полное поражение. Она так устала воевать с собой, держать себя в положительном настроении, заставлять каждый день работать над ролью. Теперь можно больше не бороться. Скорее бы кое-как перебраться в съемную комнату на дальней линии Васильевского острова, лечь в постель с клопами и лежать. Больше она ничего не хотела. Разве украсть в больнице морфия и забыться. Но на это у нее духу не хватит – такое уж она ничтожество.
