Шурочка распласталась под дверью шкафа на холодном крашеном полу и почувствовала себя как на дне поганого озера. Ее придавила толща тинистой воды. Жизнь без будущего в театре, без жгучего стремления стать актрисой потеряла смысл. Нет ни страха, ни обиды – все накрыла глухая тоска. Единственное желание – собрать последние силы и перевернуться под водой лицом вниз, чтобы рот и нос закупорились илом, а эмоции, мысли, память, воображение выключились навсегда. Вот бы отвалилось это бесполезное безголосое тело – что угодно, лишь бы не чувствовать невыносимую черную меланхолию. Теперь понятно, что на самом деле представляла собой загадочная болезнь, от которой умерла мать. Врагу не пожелаешь таких мук. Уж лучше полная тишина и темнота – смерть.
Чем гуще и противнее становилась над Шурочкой толща воды, тем лучше она понимала, что такое жизнь. Раз отсутствие театра, творческой работы – смерть, значит, жизнь – нечто противоположное, а именно созидание, непрерывное развитие своих изначальных данных. Шурочке вовсе не требовалось становиться актрисой. Ведь она была ею всегда, родилась с этой сутью. Если забрать у нее возможность творческого роста и самореализации в театре, останется только ждать кончины.
Как жестоко Шурочка в последние месяцы обманывалась! Воспринимала себя как будущую актрису, которая пока ничего не сделала, которой еще только предстоит сдать экзамены, проникнуть в Александринку, выбиться в примы. Но ведь она уже много раз выходила на сцену. Играла главную роль в гениальной чеховской «Чайке». Это была вовсе не репетиция актерской жизни, а сама жизнь. Пусть она уже никогда не поднимется выше того уровня, все равно она всегда была, есть и будет актрисой.
Шурочка обесценивала себя, потому что в глубине души считала: она не получит права называться настоящей актрисой, пока не докажет талант отцу. Отец должен увидеть и полюбить ее суть – только тогда она поверит в себя. Но даже освети Шурочку все прожекторы самой знаменитой сцены мира, разве сможет он что-нибудь разглядеть? Вряд ли. Он, конечно, по-своему ее любил. Правда, любви в его запасниках было не больше того объема, который, передавая из поколения в поколение, оставили ему в наследство предки. Шурочка не могла повлиять на силу папиного чувства. Даже он сам не мог повлиять. Правильно сказал Матюша: насильно мил не будешь.
Получается, ее жажда славы на самом деле была истошным криком: «Папа, посмотри на меня, я не как все!» Больно осознавать, что вопль этот не может быть услышан. Что заслужить отцовскую любовь известностью нельзя. Что путь изначально ложный.
Но почему тогда Шурочку все равно тянет стать знаменитой? Потому что слава, как и деторождение, – это способ остаться в вечности. Желание стать известной питается не только недостатком любви, но и страхом смерти. Говорят, ответы на все вопросы о любви и смерти есть у Бога. Значит, творчество – религия, а актеры, художники и писатели – ее проповедники. Шурочка всегда думала, что творческие способности – это дар, а оказалось – крест.
Сбежав из дома, Шурочка думала, что сделала выбор между мечтой и комфортной жизнью. Теперь она поняла: на самом деле выбор был между жизнью и медленной смертью от глухой тоски. Да, она плохая дочь. Она виновата перед отцом. Могла остаться с ним, сделать все, как он велит, и травиться ядом тоски каждый день понемногу, растянув его на всю жизнь. Привыкла бы и жила бы как все нормальные люди – в достатке, замужем за достойным человеком, хотя и без призвания. Может, зареклась бы размышлять о причинах тоски и просто тихо страдала бы каждый день. Но она никогда не стала бы счастлива – тут отец ошибся. Когда живешь в согласии со своей сутью, когда реализуешь шаг за шагом личную миссию, трудностей тоже хватает. Вот только ежедневная мутная ноющая боль в душе от бессмысленности существования в тысячу раз хуже.
Сегодня Шурочка решила отказаться от своей сути и разом хлебнула всю боль. Если бы время откатилось назад и она снова встала перед выбором – уходить из дома или нет, все равно бы ушла. Она уходила бы снова и снова, даже зная наперед о дифтерии и о том, что речь ее навсегда утратит громкость и привлекательность. Она слушала внутренний голос, а не отцовский. Она всегда все делала правильно.
Пусть главных ролей она больше не получит, но играть сможет все равно – например, хрипловатых шутов и других эпизодических персонажей. Да и какая разница, что происходит вокруг человека: потеря голоса, рождение детей, крушение империй? Сердцевина у него одна – она и есть путеводитель среди хаоса. Доберись до нее под шелухой внутри себя, и она загорится как фонарь, освещая всю твою дорогу. Быть актрисой – вот ее сердцевина, ее сущность. Любая боль переплавится в материал для творчества. Шурочка ясно видела теперь, что нет разницы, какой актрисой быть – столичной или провинциальной, примой или второстепенной, знаменитой или неизвестной, богатой или бедной, любимой отцом и Григорием Павловичем или нет.
