– Я вдова. Детей не успели. Было это давно и недолго. Потому никому и не рассказывала, кроме нашего Григория. Мой муж работал на кузнице, а та взяла и сгорела как-то ночью вместе с хозяином. Крайним сделали его. Посадили. Хотя зачем бы он стал поджигать. Вышел другим человеком. Начал пить и меня колотить. Я-то дочь священника, пыталась его вразумить словом Божьим, а он меня за это избил как-то совсем уж до полусмерти. Я смогла уползти к сестре, спряталась. Она меня выходила, и я убежала в Петербург. А муж мой той же зимой замерз насмерть по пьяни. Нашли только по весне, когда снег растаял. В Бога я после этого верить перестала.
– Я не знала… Мне жаль, что вы такое пережили. Но разве это вас не научило, что рассчитывать в жизни стоит только на себя?
– А ты предлагаешь после первой же неудачи руки опустить? Вон безубойники. Против них сейчас такая же кампания, как против всего немецкого, а они все равно мясо не едят. Вот как год назад театры в этой антигерманской горячке сняли из репертуаров Шиллера, Гете – все немецкие пьесы. Повезло, нашу «Чайку» не немец написал. Ну теперь также поперли против безубойников. Мол, людям и так мясо трудно достать. Идеи вегетарианцев на фоне войны выглядят капризом. А их главный лозунг «не убий» плохо сочетается с военной пропагандой. Вроде как отказываются кровь проливать по толстовским или еще каким соображениям, значит, не хотят родину защищать.
– А откуда вы столько всего узнали про безубойников? – забеспокоилась Шурочка. – Все-таки думаете про Аристарха, раз газет начитались? Мы все давно поняли, как он вам нравится. Можете не скрываться.
Тамара Аркадьевна помялась и не ответила, пошла в сестринскую за новым флаконом вазелина, потому что старый закончился. Шурочка продолжила промывать содой солдатские носы, думая о своем.
«А у меня такое чувство, как будто я родилась уже давно-давно; жизнь свою я тащу волоком, как бесконечный шлейф… И часто не бывает никакой охоты жить», – сколько раз Шурочка повторяла эти слова, столько же чувствовала какую-то фальшь, вернее, неточность, неполноту эмоции, которую в них вкладывала. Эти слова произносила во втором действии Маша – героиня, которую Шурочка играла в «Чайке» до прихода сестрой милосердия в госпиталь. Второстепенная героиня.
Два года уже прошло с тех пор, как она переболела дифтерией, а Григорий Павлович сжалился и принял ее обратно в труппу. Но отобрал главную роль. Причем уверил, что это не из-за слабого и хриплого голоса, а в наказание за то, что подвела, не поехала с труппой в Казань, предпочла их общему делу личный экзамен в Александринке. Шурочка почти не сомневалась, что экзамен тот был ненастоящий. Что-то вроде спектакля, который он сам же специально для нее и организовал с помощью одного знакомого. Зачем он это подстроил? Чтобы ткнуть Шурочку носом в ее обыкновенность, второсортность? Показать, что никакая она не особенная, что ничего без него не стоит? Шурочка ненавидела теперь Калерию еще больше за то, что та оказалась права: Григорий Павлович действительно отыскал самое уязвимое место в душе и ударил туда кулаком. Кроме того, Калерии досталась роль Нины Чайки, и она играла ее все эти два года.
Парадокс заключался вот в чем: чтобы сыграть Машу достоверно, Шурочка должна была искренне поверить в свою обыкновенность и перенести эти ощущения на героиню. Только тогда Григорий Павлович, наверное, убедится, что цель его достигнута, и, возможно, вернет главную роль. Если ему можно верить насчет того, что голос не проблема. Хочешь заслужить право считать себя особенной, сперва примирись со своей второсортностью.
Можно ли вообще стать примой, не пройдя этап плохой актрисы? Способны ли гении перескакивать через ступень посредственности, или талант проявляется только в сочетании с упорным трудом? Что вообще такое талант и есть ли он у Шурочки? А если нет и все, на что она действительно способна, – это работать посредственной сестрой милосердия в военном госпитале? А вдруг эти три месяца таинственного отсутствия Григория Павловича и есть решающее испытание? Испугается Шурочка окончательно за свою жизнь, не дождется его, сбежит снова – и уж тогда ей точно не видать места в его труппе, ни первой роли, ни второй, ни десятой.
– Не из газет, – отвлекла ее запыхавшаяся Тамара Аркадьевна. – Я узнала это не из газет.
Шурочка бросила пациента и подошла к ней вплотную. В руке держала марлю, с которой на пол тонкой струйкой стекал содовый раствор.
– Вам что, Григорий Павлович написал? – шепотом спросила она.
Тамара Аркадьевна уронила на застиранное постельное белье большую жирную каплю вазелинового масла.
– Не Григорий, – тихо ответила она.
– Аристарх?
Уши Тамары Аркадьевны побагровели, и Шурочку осенило, к чему был тот странный разговор.
– Поэтому вы про замужество сегодня разоткровенничались? Он вам предложение, что ли, сделал?
Тамара Аркадьевна выпучила глаза и приложила палец к губам:
– Калерии ни слова! Он запретил вам говорить, потому что в тайне от Григория написал.
