Шурочка показала, как запирает рот на замок и выбрасывает в окошко ключ – подобные мимические штампы уже давно стали их с Тамарой Аркадьевной тайным языком, общей шуткой. Шурочка сжала пальчики старшей подруги и с чувством прошептала: «Поздравляю!» Сердце ее застучало в ритме колес набирающего скорость поезда. Снова появилась надежда, что ждать осталось недолго. Выходит, Аристарх находится вместе с Григорием Павловичем там, куда они уехали. Они обязательно вернутся, и очень скоро – иначе не стал бы он тревожить Тамару Аркадьевну предложением замужества. Значит, Григорий Павлович придет за ней раньше, чем немцы возьмут Варшаву, а хлор заполнит ее измученные легкие.
Пространство казино стало сворачиваться, словно пластилиновое. На Учителе замелькала разная одежда – он выбирал, что надеть. Наконец остановился на черной мантии и белой манишке. Помещение преобразилось в небольшой зал суда, очень похожий на кабинет для совещаний в министерстве, где служил Николай Васильевич. Учитель ударил молоточком. Ия встала, понурив голову. Он вышел из-за судейского стола, подошел к Ие, обнял, и они вместе опустились на скамью.
– Ия, мы оба не жалуем эту часть, так что давай без лишнего официоза. Миссия на следующую жизнь у тебя все та же – поверить в себя безоговорочно. Иными словами, научиться любить и максимально реализовать созидательный потенциал. Поскольку любить значит видеть, то для этого необходимо увидеть все части себя. Любая боль – это крик о помощи какой-то части твоей личности, которая взывает о принятии. Отложи все дела и загляни внутрь. Прислушивайся к своим чувствам – это язык Бога. Переводи его подсказки с помощью разума – они укажут тебе дорогу. Ищи в своей Тени заблудившиеся части и выноси их на свет. Собирай свою цельность как мозаику. Развитие всегда произрастает из боли, на которую взглянули через призму любви.
– Я все это знаю. Переходи к наказанию.
– Тебе так не терпится от меня избавиться? Ладно. Ты снова отправишься в Россию – немного другое у нее будет название, но суть та же. Твоя семья снова не будет в тебя верить. В любом Роду все повторяется, и, если не эволюционировать и не работать над собой, обязательно поплатишься. Снасильничал над другим – равно снасильничал над собой. Эмоциональное насилие тоже считается. Миссию Николая Васильевича ты прошла посредственно – не хотела видеть членов своей семьи такими, какие они есть, силой пыталась изменить их – значит, не любила по-настоящему. Так что в этот раз уровень сложности повысится: жить тебе предстоит в двадцатом веке.
– Ладно – двадцатый век. Но сколько можно совать меня в Россию? Нельзя куда-то потеплее?
– Ия, ну что ты! Россия – лучший тренажер любви. Ты должна переродиться именно в России и глядеть на нее трезвым взором, покуда хватит сил. Не закрывать глаза, не прятаться за очками, не отворачиваться – научишься смотреть на Россию, сможешь также смотреть и на себя. Научишься любить.
– А ты придешь? Мы встретимся?
– Обещаю. Более того, если ты решишься усвоить мой урок еще здесь, я приду, чтобы облегчить твою жизнь там.
Ия положила голову Учителю на колени, подтянула ноги на скамейку. Он погладил ее по волосам, отчего ей захотелось спать. Когда открыла глаза, его уже рядом не было. Она лежала на своей оттоманке в маяке, под головой подушка. Наконец-то осталась одна. Теперь можно отдыхать хоть целую вечность, пока снова не захочется жить.
Той ночью весна спаивалась с летом, и створки окна раздвинули до предела. Игла Королевского замка царапала единственное упрямое облачко. Нетерпеливый ветерок дышал яблоневым цветом и трепал занавеску, то задирая ее к деревянной раме, то по-хозяйски одергивая вниз. Пластинка томилась и кружилась в патефоне, а из его медной раковины, похожей на гигантское соцветие вьюнка, толчками изливалась «Элегия» Шаляпина.
Стол, за которым сидела Шурочка, был придвинут к самому подоконнику, так что немного воздушной ласки доставалось и ей. Она вонзала вилку в бифштекс, надрезала мясо, из-под ножа выступали капельки крови. Отправляла кусочки в рот и медленно, тщательно пережевывала. Очень давно она не ела такой хорошей пищи, да еще без спешки. Главное удовольствие – ужин приготовил сам Григорий Павлович. Причем из редчайших для военного времени продуктов, неизвестно где и как им добытых. Да, он умел делать сюрпризы: не просто вернулся в Варшаву так же внезапно, как и исчез, но и устроил этот волшебный праздник для нее одной! Сидел теперь напротив и смаковал мгновения.
Шурочка тоже старалась наслаждаться, но ее многое тревожило. Где он пропадал последние три месяца? Почему два года после случая с Александринским театром был с ней холоден и вдруг пригласил на роскошный ужин наедине? Наконец, отчего не снял даже во время еды перчатки и парится в такой теплый вечер?
