К счастью, теперь, спустя полтора года мучительного лечения мышьяком, сифилис отступил. Накануне Шурочка сделала Григорию Павловичу последний укол. Походом на модный спектакль, куда он правдами и неправдами раздобыл за несусветные деньги билеты, они решили отпраздновать победу над смертью и страданием. Лечащий врач, впрочем, сказал, что теперь Григорий Павлович, как и многие другие прошедшие подобное лечение, скорее всего, не сможет иметь детей. Шанс один из ста. Но антрепренер старался гнать гнетущие мысли, по крайней мере, в этот торжественный день.
Общая от труппы тайна одновременно и сблизила Шурочку с Григорием Павловичем, и отдалила от него. Будто старая супружеская чета, они научились понимать друг друга с полузвука и полужеста. Перестали церемониться, стесняться и волноваться из-за более тесного, чем прежде, контакта тел, продиктованного лечением. Шурочке потребовалось время, чтобы примириться с омерзением и разочарованием, но постепенно она привыкла к новым повседнев– ным обязанностям. Григорий же Павлович, похоже, просто потерял всякое мужское желание, находясь под ежедневным воздействием убийственного сальварсана.
Роковой красавец Тригорин в их «Чайке» удавался ему теперь хуже. Тем не менее судьба труппы после той публикации в «Ведомостях» заметно изменилась в лучшую сторону. Они больше не колесили по городам и весям, а дважды в месяц стабильно собирали полный зал в питерском театре «Литейный интимный» на одноименном проспекте. О реформаторских опытах восхитительного Григория Павловича написали и газета «Театральная жизнь», и журнал «Театр и искусство». Его самого и Калерию стали порой узнавать на улицах. Слухи о шизофрении добавляли красок его авангардному портрету. Впрочем, главную роль Шурочке он так и не вернул.
Зато она уже выучила, что эпизоды брюзжания Григория Павловича длятся недолго – их нужно просто перетерпеть. У отца была точно такая же черта. Шурочка ничего не ответила по поводу декораций. Только сложила губы голубиной гузкой и рассматривала в бинокль на длинной ножке гигантские зеркала по бокам сцены. Они были обращены в зрительный зал. В них отражалась вся столичная элита, которая приготовилась внимать лермонтовскому «Маскараду» в постановке знаменитого Всеволода Мейерхольда.
Можно было подумать, что Шурочка высматривает среди пестрых нарядов собственное стильное, кирпичного цвета платье. Лучшее из всего, что она надевала с тех пор, как убежала из дома. Но свое отражение она уже давно нашла. Стараясь дышать спокойно, прочесывала взглядом одно мужское лицо за другим, ряд за рядом. Ведь если на «Маскарад» пришел весь свет Петрограда, значит, должен быть здесь и отец. Станет ли он гордиться ею, когда увидит в хорошей одежде, в приличном обществе? Будет ли презирать, если заметит вдвоем с каким-то франтом да без кольца на пальце?
Свет в зале потух, и Шурочке пришлось бросить затею отыскать Николая Васильевича. Начался спектакль, которого она ждала несколько месяцев, но мыслями и чувствами ей никак не удавалось слиться с героями. Не мог папа пропустить такого события. Пусть он никогда не любил театр, а после Шурочкиной выходки, вполне возможно, стал его и вовсе ненавидеть. Но к нему в министерство всегда доставляли билеты на все самые значимые общественные мероприятия, и он старался их посещать, быть в курсе событий.
Вдруг с ним что-то случилось по дороге? В городе было уже совсем неблагополучно: люди понимали, что война бездарно проиграна. Начались перебои с поставкой еды и топлива. Лишенные дыхания, трамваи никуда не шли, и они с Григорием Павловичем добирались в театр пешком. Было меж тем восемь градусов мороза, шел снег. Шурочка по дороге не на шутку промерзла в кокетливом манто, которое антрепренер подарил ей как раз для выхода в свет на «Маскарад». Калерия, кстати, была в бешенстве, чем доставила Шурочке дополнительное удовольствие. Она ведь не знала, что это всего лишь благодарность за медицинский уход и деликатное отношение к его постыдной тайне.
Уже на подходе к Александринке они встретили разъезжавших прямо по тротуарам Невского проспекта казаков, а на мостовой заметили пулеметы. В гардеробе Григорий Павлович встретил какого-то знакомого с прической в виде гнезда и остановился с ним поговорить, пока Шурочка отогревала дыханием скрюченные от холода красные пальчики и переживала, что они снова покроются коркой.
Потом Григорий Павлович расцеловался со своим собеседником, снял перчатки и оббил ими снег на Шурочкиной шубке.
– Сережа говорит, молодых артистов мейерхольдовской труппы сегодня срочно затребовали по телефону в казармы. Насилу их отстояли для премьеры, – пересказал он Шурочке беседу, немного помялся и добавил: – А днем сюда в фойе залетела шальная пуля и убила студента.
Шурочка подняла на него встревоженный взгляд. Он сунул перчатки в карман, сгреб в ладони ее маленькие пальчики и стал горячо дуть на них. Но Шурочка отняла руки. Уже тогда она шарила глазами по толпе в поисках отца.
