– Давай-давай, тут пока опасно. Сам тебя позже найду. А он тебя больше не обидит, не переживай. Я взял ответственность на себя, как ты хотела.
– Кто он?
Матюша криво улыбнулся, демонстрируя отколовшийся зуб, развернул ее за плечи, вытолкнул и захлопнул за спиной дверь.
Шурочка, сгорбившись, стояла голая в ванне. Грудь закрыла локтем, по которому расползался красный синяк. Сизая кожа покрылась мурашками. Мокрые волосы липли к лицу, но она их не убирала. Смотрела прямо перед собой. Во рту был привкус пепельницы, будто наелась размокших под дождем окурков.
Григорий Павлович снова и снова поливал ее горячей водой из кувшина, поправлял высоко закатанные рукава своей рубашки, густо мылил мочалку пахучим лавандовым французским мылом. То был последний кусок, оставшийся от прошлой жизни. Энергично растирал ее спину, сантиметр за сантиметром. Смывал всю грязь, все горести, все напасти. Он говорил, говорил – заговаривал Шурочку, – хотя она ему не отвечала.
– Жил-был один молодой барин, – сказывал Григорий Павлович, пока мочалка ходила по Шурочкиной спине. – И был у того барина непутевый лакей. Вечно из-за него приходилось расхлебывать разные проблемы. Знаешь, бывают такие люди? То слуга разобьет дорогой китайский сервиз, приготовленный в подарок важному чиновнику. То плохо вычистит платье барина и тот явится в присутствие весь в собачьей шерсти, застесняется и не сможет настоять на своем. То лакей и вовсе проспит, не разбудит вовремя хозяина, и тот упустит последнюю возможность сделать карьеру. Казалось бы, избить слугу, а потом лечь и лежать в тоске. Но не таков был барин. В каждой неудаче он ухитрялся видеть положительную сторону. Считал, так судьба уводит его от ненужных занятий и бережет для чего-то большего. И ведь был прав!
Григорий Павлович украдкой взглянул на Шурочку, она не реагировала. Глаза ее будто затянулись пеленой. «Разве может быть гаже? – думала она. – Хочется чего-то наивного, искреннего, детского. Но сердце, лицо и душа облепились грязью. Медведь меня по-настоящему и не тронул. Почему тогда стыдно? Как же я отвратительна. Ненавижу себя. Не заслуживаю ни сострадания, ни жалости. Хуже, чем сегодня, еще никогда не было. Даже когда потеряла голос. Тогда тоже было очень плохо. Но огонь в душе горел. Он всегда горел. А сейчас потух. Я не уверена, так кажется. Накрыться бы стеклянным колпаком».
– Барин еще в кадетском корпусе увлекся театром, – веселее прежнего продолжил Григорий Павлович, во второй раз намыливая Шурочке волосы. – Военной карьеры ему не хотелось, с чиновничьей по вине лакея или по каким другим причинам не сложилось. Тогда решил он превратить свое увлечение в серьезное дело – пошел учиться к Станиславскому, придумал вариацию на базе его психологической системы, потом создал экспериментальную труппу – все понемногу стало получаться. Лакей, конечно, всегда был при нем. Даже стал актером его труппы и, надо признать, вначале показал себя неплохо. Одна беда: не развивался. Не было у него собственного мнения. Он ощущал себя как бы частью хозяина и даже говорил всегда «мы», а не «я»: мы расстроились, мы покакали, мы покушали. Крепостное право уже полвека как отменили, но рабское сознание так просто из русского человека не выдавишь. Ведь главная задача по Станиславскому какая? Правильно! Создавать на сцене внутреннюю жизнь персонажа, приспособляя к ней свои чувства. Но как это сделать, если свои чувства не можешь отделить от хозяйских? Не понимаешь, что ты чувствуешь сам. Чтобы помочь лакею в актерском и душевном развитии, барин решился на эксперимент. Отлепить от себя слугу, пусть с кровью, но отлепить, чтобы сформировалась у того своя, отдельная личность. Своя воля.
Шурочка посмотрела на Григория Павловича и вздохнула. Хотелось только одного – очиститься. Но это невозможно. «Везет Аристарху, – размышляла она. – Он верит в Бога, может поговорить с Ним. Ему даже никакие церкви для этого не нужны. А я в Бога, как и Тамара Аркадьевна, больше не верю. Я теперь совсем одна, боюсь не справиться, боюсь сойти с ума. Нет, это не истерика. Это просто край. Умирать, как мама, мне не хочется. Хочется уснуть надолго, можно даже на целый год, забыть все. Хочется снова стать чистой. Правда, чистой я была только в детстве. Потом понемногу пачкалась и не замечала. Медведь и Матюша просто подвели меня к зеркалу. Я увидела себя как есть – вот и все. Я не злюсь на них. Они не виноваты».
