– Ты вот нас не слушала, а мы тебя обсуждали. Сережа-то был у нас на Литейном, – снова заворчал Григорий Павлович. – «Она такая хорошая, светлая, даже слишком. Но нет в ней пока глубины. Появится, когда решится познать свою темную сторону». Это я тебе цитирую. Неужели ты не слышала? Кажется, ему твоя игра очень понравилась, и он теперь эпатировал.
Шурочка фыркнула:
– Много он понимает со своим гнездом! Ты ему сказал, что я вообще-то была сестрой милосердия, видела смерть?
Едва забрезжил свет первого антракта, она вернулась к поискам. Григорий Павлович спросил, как ей спектакль, а она посмотрела на него рассеянно и призналась, что почти не смогла сфокусироваться на сцене во время первого акта.
Во втором антракте Шурочка с Григорием Павловичем подошли к окну в самой тихой части фойе, и обоим показалось, что где-то на улице строчит пулемет. Тем сильнее был Шурочкин шок, когда в самом конце спектакля, который она смотрела вполглаза, не в силах отвлечься от собственных тревожных мыслей, на сцену вышел церковный хор и начал заупокойную службу. Вскоре опустился занавес, напоминающий погребальный саван.
– Говорил я тебе про реквием, а теперь еще крепче чувство, будто это нас хоронят, – прошептал ей Григорий Павлович.
Когда актеры и режиссер постановки, насладившись долгими и бурными аплодисментами, окончательно ушли за сцену, Григорий Павлович и Шурочка спустились в гардероб. Стоя в очереди, обратили внимание, что одна из служебных дверей хлопает слишком часто – через нее самая ушлая часть публики прорывалась за кулисы. Он предложил Шурочке тоже воспользоваться возможностью, и они проникли в недра театра. Восторженные зрители добрались до Мейерхольда и поздравляли его с премьерой. Пахло коньяком и мандаринами. Заодно чествовали исполнителя главной роли, юбиляра Юрия Юрьева, которому недавно исполнилось 45 лет.
Шурочка приготовилась, что Григорий Павлович, по обыкновению, примется обхаживать полезных людей и делать связи. В такие моменты она всегда была неприятно напряжена и одновременно с тем скучала. Однако к ее удивлению и удовольствию, он предложил не лезть в толпу, а побродить по лабиринтам Александринки.
Они шли запутанными коридорами, проходили под гигантскими металлическими балками и протискивались в узкие загроможденные переходы, качались на деревянном помосте и будто растворились во времени, забыли о внешнем мире, погрузились в самую глубь святыни. Они брели, перелезали через препятствия и смотрели по сторонам в восторженном молчании. Все тревоги ушли, и Шурочка предалась любимой некогда, но забытой в хлопотах последних лет мечте о том, как заслужит когда-нибудь честь стать артисткой лучшего театра страны.
Григорий Павлович толкнул рассохшуюся деревянную дверь, они вошли в комнатушку и поняли, что это старая, много лет уже не используемая гримерка. Он зажег будто специально оставленную здесь для них двоих свечу. Та осветила сваленный в кучу пыльный реквизит, зеркало с разводами и трон перед ним. Завороженная Шурочка села с прямой спиной. Старинное трюмо отразило ее жемчужные серьги, и высокую прическу, и серебристое манто, которое так шло к темным волосам. «А ведь какой чувственный у меня, оказывается, излом бровей», – подумала Шурочка в тот самый момент, когда Григорий Павлович тоже вошел в отражение за ее спиной. Он положил руку ей на плечо и так застыл, будто они были красивой семейной фотографией.
Она впервые рассматривала его и себя как единое целое. Он похудел за время болезни, черты его заострились, а кожа слегка пожелтела, но в мерцавшем пламени свечи все это было незначительно. Будто зеркало показывало не тела их, а души. Изображение одновременно волнующее и гармоничное.
– Прости меня за тот экзамен, после которого ты заболела, Шурочка, – сказал Григорий Павлович, глядя в глаза ее зеркальному двойнику.
Сердце застучало у нее в горле. Не верила она, что он когда-нибудь признается. Тем более извинится. У нижнего ее века показалась маленькая слезинка. Григорий Павлович осторожно собрал солоноватую капельку пальцем, попробовал языком, встал на колени подле трона и прижался виском к ее виску. Она закрыла глаза и почувствовала, как сердце заколотилось в горле еще выше и чаще.
Он коснулся ее губ – впервые после их единственного поцелуя на сцене Волковского. Тут же они услышали три выстрела – два сразу, один за другим, третий чуть позже. Стреляли на улице, но им показалось, что где-то совсем рядом, даже в театре. Григорий Павлович взял Шурочку за руку, и они поспешили прочь.
Вышли через актерский подъезд на улицу. Валил снег. Непонятно было, куда делась толпа зрителей и почему на площади не ждал ни единый извозчик или автомобиль. Когда дошли до памятника Екатерине II, застрекотал пулемет. Григорий Павлович потащил Шурочку вперед, они как мышки пересекли пустыню Невского проспекта. Юркнули за угол и увидели баррикаду, сложенную из ящиков, арматуры, саней.
– Неужели революция, – ахнул Григорий Павлович.
