Она растерялась – мальчик никогда еще не вел себя так бурно. Сначала подумала, что он чувствует ее собственное напряжение. Успеют ли они в Москву до отъезда Григория Павловича на гастроли? Не задержат ли их из-за поддельных жуматовских документов? Не обворуют ли в долгой дороге? Отправить Гришиному отцу подробное письмо у Шурочки все-таки не хватило духу. Но она дала телеграмму на его имя во МХАТ. Он ответил незамедлительно, прислал денег на дорогу и обещал встретить.
Гриша продолжал рыдать, и Шурочка решила, что не все на свете сводится к ней одной. Малышу просто страшно уезжать из родного Каркаралинска. Кроме крохотного города на краю земли, он еще ничего в жизни и не видел. Только оказавшись снова на Алтайской железной дороге, Шурочка осознала, что Гриша не столичный ребенок, как она сама. Он сын казахской степи. Теперь он покидал малую родину, уезжал в неизвестность. Шурочка обняла его, стала гладить по голове. Потом сходила за кипятком и заварила морковного чаю. Ничего не помогало. Гриша еще больше зашелся в истерике.
Тут Шурочка увидела перед собой человека в форме сотрудника НКВД. Он произнес тихо, почти ей на ухо:
– Почему он так кричит? Это точно ваш ребенок?
Шурочка хотела что-то ему ответить, но слова застряли за зубами. Она смогла выговорить извинения, когда сотрудник органов уже вернулся на место и раздраженно уставился в окно.
– А ну-ка заткнись сейчас же, я кому сказала! – зашипела она на Гришу.
Он завопил еще громче и стал весь фиолетовый. Его захотелось ударить или самой заорать так же, поэтому она ущипнула сына со всей силы прямо над коленкой. Он захлебнулся и завыл как бездомный пес.
Шурочка прикрыла на мгновение глаза и глубоко вздохнула.
– Раньше я тебе этого не рассказывала, – спокойно сказала она. – Потому что ты был еще слишком маленьким. Но теперь ты уже достаточно взрослый, чтобы все понять.
Гриша прислушался, приглушил звук. Оставил только поскуливание и продолжил кривить лицо, готовый при любом неудачном или неинтересном слове мамы снова завопить. Но Шурочка уже вспомнила, кто она такая. Она призвала на помощь весь свой артистизм.
– Пять лет назад нас с тобой, меня и тебя, проглотил большой кит, – продолжила она. – А твой папа остался снаружи.
Гриша замолчал и уставился на нее опухшими глазами.
– Кит мог бы нас переварить, но не справился. У нас появилась возможность сбежать, вернуться. Он тебя ждет, Гриша. Ты хочешь к папе?
Мальчик коротко, но уверенно кивнул.
– Тогда ты должен мне помочь. За нами гонятся злые людоеды. Они не хотят, чтобы мы выбрались из кита. Один из них только что подходил к нам. Другие бегут за поездом. Этот, что с нами, – хилый. Мы с тобой вдвоем одолеем. Но ты должен заколдовать дорогу, чтобы остальные от нас отстали.
– Но как я это сделаю, мам? – прошептал завороженный Гриша.
Шурочка вытащила из сумки огрызок каранда– ша и «Правду», которую купила в Семипалатин– ске. Нашла три чистых, незапечатанных уголка и осторожно оторвала их. Первый положила перед Гришей.
– В любой трудной ситуации делай то, что умеешь лучше всего. Рисуй, Гриша! Нарисуй камень.
Мальчик взялся за дело. Когда рисунок был готов, Шурочка помогла сложить из него самолетик. Открыла окно.
– Теперь отпусти свою работу. Камень упадет на землю и обратится в гору. Это остановит их.
Счастливый Гриша пустил по ветру самолет и совсем уже сухими глазами проследил за его извилистым полетом.
– Молодец, сынок! Часть людоедов отстала. Но другие еще бегут. Теперь нарисуй зеркало.
Когда и эта работа была готова, Шурочка с Гришей запустили новый самолетик. Зеркало обратилось в озеро. Людоедов осталось всего трое. И тогда Гриша нарисовал расческу – удивительно похожую на тот огрызок, что Шурочка нашла в доме Аристарха и что служил им все пять лет.
Они бросили в окно расческу, и та превратилась в густой лес. Злодеи отстали. Шурочка обняла Гришу, он положил голову ей на колени. Им обоим по-прежнему было страшно ехать в неизвестность. Но с каждым километром они все больше думали о новой жизни и меньше о старой.
Шурочка вдыхала полной грудью прохладный, цивилизованный воздух Третьяковской галереи, и вместе с ним в ее легкие входили жизнь, сила, счастье. Григорий Павлович сидел рядом на музейной скамейке перед двумя врубелевскими «Демонами». Гриша, утомленный дорогой, знакомством с отцом и впечатлениями от большого города, задремал у нее на коленях, поэтому в гулкой тишине величественного зала они говорили шепотом.
Шурочка до последнего не верила, что Григорий Павлович встретит их на вокзале. Но он пришел – все такой же стройный. Даже не поседел. Только сбрил усы, и лицо его теперь выглядело опухшим. Шурочка сперва подумала, он напился чаю на ночь – должен же быть у них в Москве нормальный чай – и проснулся, может, недавно. Но во время неловких объятий учуяла запах коньяка.
