Шурочка металась по своей темнице – самой северной и холодной комнате в доме Аристарха. В ней стоял крепкий пыльный стол, который пах старым сырым деревом. Она слышала, как Гриша общался с воображаемыми друзьями в огороде, и была спокойна за него. Поежилась от холода, но все же задернула занавески, чтобы к ней не проник ни единый луч и взгляд.
Да мыслимо ли в принципе – написать ему? После того как он оттолкнул. Помнит ли он ее вообще? Да и что она скажет в письме: «У тебя есть сын. Можно мы приедем?» Ну допустим. А он? Она попробовала представить самый благоприятный ответ: «Я счастлив, приезжайте, вот деньги».
– Да не поеду я никуда! Не хочу, не буду. Я обижена, – вслух проговорила Шурочка и тут же поняла, что обращалась вовсе не к Григорию Павловичу! Она сказала это самой себе.
За последние пять лет она накопила гигантский ком обиды на себя за то, что унижалась в отношениях с Григорием Павловичем, а потом перед собою даже не извинилась. Если быть до конца откровенной, она его до сих пор не разлюбила и не отпустила. Но даже не это сейчас оказалось главным. Обиднее всего было осознать, как долго она не умела ценить самое дорогое, что имела. За бесценок отдала Григорию Павловичу целомудрие, и ведь вовсе не он был в том виноват.
Шурочка пыталась стать для Григория Павловича пластырем, узнав, что он расстался в Екатеринодаре с Калерией, а тем лишь причиняла боль себе. Она сама отдалась ему, в глубине души понимая, что он ее не ценит и не очень-то даже желает. Самое ужасное, она навязывалась тогда ему в поезде, даже когда он объявил, что любит другую, что изменял Шурочке с ней и что теперь бросает. Втаптывала себя в грязь, жестоко наказывала за то, что не сумела получить любовь. Липла еще потом к Жумату, которому тоже как женщина была неинтересна.
Какими же изощренными способами она себя оскверняла! Так отчаянно хотела любви, что добавляла к боли быть отвергнутой еще и боль потери собственного достоинства. Две боли одновременно невыносимы! «Бедная, бедная ты моя, – прошептала Шурочка самой себе. – Как я сочувствую той тебе, над которой я же сама и измывалась, не понимая, что делаю». Она опустилась на пол у ножки стола, пол был такой холодный, она обняла, сжала себя руками.
Раньше она ни разу не задумывалась, что предает себя, когда отходит от своей внутренней правды. Но теперь осознала, как долго и чудовищно себя насиловала. Унижала тем, что шла в отношения, где ее не ценили. Это были жестокие пытки. Ее нелюбовь, конечно, сразу считывали другие люди – да тот же Жумат. Он относился к ней так же, как она к себе. Она же еще сильнее наказывала себя за нелюбовь других людей. Пусть так. Но она рада, что осознала это, по крайней мере, теперь. Каким бы ни был путь, она должна была его пройти, чтобы лучше понять себя и мир, чтобы отразить потом пережитые чувства в творчестве.
Шурочка вспомнила: она в Петрограде, собиралась ехать в Каркаралинск с Тамарой Аркадьевной, Аристархом и Григорием Павловичем, но тот в последний момент ее бросил и остался с Калерией. Она умоляла его поехать с ней. Но он вышел на перрон, а какая-то часть ее самой осталась в том вшивом вагоне навсегда. Шурочка не хотела слушать, когда та часть говорила, что нужно расстаться с Григорием Павловичем, сохранить достоинство, не унижаться. Шурочка заткнула ей рот, заколотив в душном вагоне с пыльными мешками и всяким хламом. Внутри стоял смрадный запах, и та, вторая Шурочка сидела там уже пять лет в полном одиночестве.
В душе она и сейчас не рассталась еще с Григорием Павловичем. Незавершенность отношений определенно мешала жить дальше. Она будто хранила ему верность. Она до сих пор питала надежду, все еще не считала их отношения невозможными. Пять лет жила с болью после того, как он ее бросил, – разрушала себя тяжелой работой, плохой пищей и бессонными ночами.
Но теперь она захотела отпустить его до конца, чтобы принять, что в ее сыне течет кровь Григория Павловича. Чтобы снова кого-то полюбить. Чтобы выпустить запертую в вагоне частицу себя на волю.
Шурочка представила Григория Павловича сидящим с ней рядом в доме Аристарха. Ей стало горько от его появления, но она все-таки сказала ему: «Уходи навсегда. Но сперва верни мне кое-что мое: мою спонтанность, мою чувственность, мое умение наслаждаться жизнью и воспринимать ее ярко, как в театре». Едва она сказала ему это, как он начал таять. Шурочка поняла, что может наконец простить себя за то, что прокляла себя на целых пять лет и заставила сидеть в пыльном вагоне. Простить за неопытность. Тогда она медленно поднялась с пола и села за стол.
Одинаковые елки мельтешили за окном – словно веники они выметали из Шурочкиной памяти подробности ее жизни в Степном краю. Грудь болезненно ощущала каждое неровное движение поезда – со дня на день должна была начаться менструация. Кислый запах квашеной капусты добивал даже из другого конца вагона. Гриша голосил так, что Шурочке хотелось заткнуть уши и спрятаться под сиденье. Но уклониться было нельзя, ведь то исключительно ее обязанность – разбираться с собственным сыном.
