Перед сыном Григорий Павлович сел на корточки и долго, удивленно его рассматривал. Гриша смущался этого экзамена и все пытался показать отцу рисунки, которые сделал для него в поезде. Шурочка считала, Григорий Павлович мог бы более восторженно отозваться о подарках от сына. Но в целом лучшего их знакомства она и представить не могла, потому промолчала.
Первым делом они отправились в апартаменты Григория Павловича. Точнее, комнату в бывшей квартире его отца, которую ему великодушно оставили после уплотнения. Поставили вещи, привели себя в порядок, перекусили, а потом Шурочка заявила, что изголодалась по культуре. Они отправились в Третьяковку.
– Калерия умерла через год после вашего отъезда. Это я ее убил, – прошептал Григорий Павлович.
Шурочка вздрогнула, но не двинулась с места, чтобы не разбудить Гришу.
– Петроград закрыли в девятнадцатом году – ни уехать, ни приехать. Перестал поступать сальварсан. Его и раньше возили с перебоями… Она была такой смелой! Из тех людей, что живут во всю мощь и сгорают быстро. Настоящая Новая женщина, пример для многих. Благодаря ей Россия стала одной из первых стран, где женщины смогли голосовать. Хорошо, что она не видит, что голосовать теперь не за кого… Время было такое, я потерял контроль – ненадолго, но этого хватило. Ты знаешь, как я любил Калерию? Но я ее заразил, и я же не смог достать для нее лекарства. Ее смерть на моей совести, Шурочка.
Шурочка вздохнула, расслабилась. Заправила волосы Грише за ушко.
– Забавно, – усмехнулся Григорий Павлович, глядя на сына. – Все-таки ты ее победила. Она взяла от меня смерть, а ты жизнь.
– Я знаю, что такое жить с виной, – ответила она. – Они были для меня самыми близкими людьми, а я даже не похоронила их достойно. Аристарха просто потеряла. Ну как я могла его потерять? А Тамару Аркадьевну… Ох… Григорий, я должна тебе сказать. Я и перед тобой виновата. Я открыла одному человеку тайну твоей системы. Он театром увлекался. За это нам выправил документы. Я теперь вроде как вдова рабочего, из красных, Гриша – сын рабочего.
Григорий Павлович вытащил прямо при ней из внутреннего кармана пиджака маленькую бутылочку и сделал глоток. Потом второй. Запах распространился на весь зал, а он даже не поморщился. Быстро спрятал спиртное.
– Еще одно подтверждение, что моя методика – настоящий монстр, – спокойно сказал Григорий Павлович. – Она помогла стереть меня же из жизни моего сына. Я на тебя не злюсь, если тебя это хоть сколько-то беспокоит. Если они меня убьют, они убьют только мое тело. Но я продолжу жить – моя идея-монстр продолжит жить через того твоего человека, который увлекался театром.
Он помолчал. Сделал еще глоток.
– Я тебе рассказывал, как меня отец юношей отдал в кадетский корпус? Там было так одиноко. Помню: громадное здание, зима, плохо освещенные коридоры, тяжело и скучно. Учиться не хотелось, лежать на кровати не разрешалось. До сих пор ненавижу запах воска на паркете и вкус котлет с макаронами. Скучно было не только кадетам. Один генерал-майор… Видимо, нравилась ему кадетская форма на мальчиках. А на мне она, как назло, особенно хорошо сидела. Я всегда был хорош собой, и за это судьба жестоко меня наказала. Словом… Плохое было место и плохой человек. До сих пор не хочу это вспоминать. Это продолжалось долго, наверное, год. Я дал себе слово никогда больше не возвращаться в армию. Забавно, ведь именно в кадетском корпусе я пристрастился к театру. Сначала это просто была отдушина, потом она превратилась в страсть. На самом деле своей системой я хотел вас уберечь, закалить. Я думал, если те, кого я люблю, пройдут через контролируемое унижение под моим присмотром, то потом никто уже не сможет их обидеть. Я думал, если вынуть актера из замороженного состояния амебы и помочь пройти через главную его боль, то он познает себя, он будет чувствовать глубже, он станет играть лучше. Я хотел сказать новое слово в искусстве, и сначала моя методика работала, как я задумал. Но потом она вышла из-под контроля. Я создал эту систему, чтобы она защитила меня и моих близких от насилия, а мое оружие обернулось против меня самого. Прав был Станиславский – я не должен был лезть в чужие души своими ядовитыми руками… Знаешь, я ведь никому еще об этом не рассказывал, Калерия и та не знала про генерал-майора. Ты одна умеешь так глубоко чувствовать и смело смотреть в глаза даже самому неприглядному. Ты одна можешь меня понять.
«Как он это делает? Потерян, сдался, пьет, говорит ужасные вещи. Но при этом я по-прежнему чувствую себя рядом с ним особенной», – подумала Шурочка, рассматривая его ореховые глаза.
– Может, твоя система меня действительно закалила. Может, без нее я бы не пережила всего этого ада, не вырвалась бы из него. А может, сама бы справилась. Как теперь узнаешь? – сказала Шурочка. – Но, Григорий, ты совсем уж, мне кажется, прибедняешься. Ты режиссер театра, который сегодня считают одним из лучших в стране. Едешь на гастроли в Америку! Не этого ли ты всегда хотел?
