Вошедший с чашками курьер прервал его, и, лишь они вновь остались одни, Буланов с пылающим лицом повалился на колени.
— Это что за фокусы?! — отшатнулся Ягода.
— Я хочу выразить вам свою признательность и благодарность! — взвизгнул Буланов истерично. — Я мучился и переживал там, видя, чувствуя, как вы, спасая меня, моё достоинство, благородно поступили, не дав изгаляться надо мной тому напыщенному уроду! Я понял, вы поступали так, чтобы он, видя ваше участие в моих бедах, видя ваше пусть наигранное уважение, а я не смею рассчитывать на иное. — Буланов смолк, словно захлебнувшись на минуту, но проглотив слюни, продолжал, вылупив глаза. — Видя ваше желание не дать меня в обиду, не смел обольщаться, что я раздавлен, не расписывал бы в приукрашенном виде ситуацию своему начальству! Вы пощадили меня и защитили мою честь! Вы!..
Он снова задохнулся от переполнявших его эмоций, готовый расплакаться.
"Если это и был спектакль, то сымпровизировал он актёрски", — скривился Ягода, как был, с чашкой в руке, он наклонился над Булановым, потрепал его по плечу.
— К чему эта бабья истерика? Успокойтесь. — Постучал ногтем по краю чашки. — Вот уж не думал. С нервишками у вас давно подобное? — голос его был холоден и сух. — Я тронут, но, простите, не заслуживаю этих панегириков по свою душу. Я поступил, как и должен был поступить сильный, защищая слабого, угодившего в западню. Подымитесь и приведите себя в порядок. Теперь, после всего здесь вами высказанного, можно надеяться, — после вашего раскаяния, я прошу ещё раз запомнить. Это яма, в которую угодили, для нас обоих, любезный Павел Петрович.
— Я столько причинил вам неприятностей…
— Гадостей, — поправил его Ягода, хмыкнув.
— Я осознал, как многому вам обязан…
— Всё главное впереди.
Казалось, они разговаривают на разных языках и не слышат друг друга.
— Только теперь…
— Всё впереди. Надо дождаться, что они ещё преподнесут нам. Многое в руках Паукера, многое от него зависит. Информация прежде всего поступит к нему. Этот человек новый, подступы к нему пока только намечаются.
— И вот эта гадкая, подлая ловушка, в которую я по собственной глупости угодил! — поднялся наконец, пошатываясь, Буланов.
— Теперь поздно, надо думать о другом.
— Но поверьте, это случилось невольно! Ненамеренно!
— Что за бред! Я не сомневаюсь.
— Мы с Рудольфом Ивановичем пережили столько!.. Наверное, поэтому я утратил бдительность.
— Прониклись, значит. Крепкий чертяка этот ваш Аустрин. До сих пор не зашёл душевно объясниться. Тоже гадает, не поздно ли отступиться?
— Что вы! Нас обоих измучила затянувшаяся ваша неопределённость. Рудольф Иванович уже стал сомневаться, что вы убедились в нашей преданности. Мы не ваши соперники и уж тем более не ваши враги!
— Ну-ну, любезный, позвольте. О каких врагах речь? В нашей конторе врагов нет и не было. Существует, я бы сказал, некоторое недопонимание среди молодых. Особенно проявляется на первых порах их деятельности. Приходят с периферии, не успевают оглядеться, тычутся, словно слепые щенята, не зная, чью сиську сосать. А остепеняться, всё встаёт на своё место. Вот и у вас с Аустриным затянулся процесс. Но теперь, надеюсь, вы с ним определились. Ваша искренность меня почти убеждает.
— Рудольф Иванович уже не знал, как поступить, собирался подавать рапорт товарищу Дзержинскому о переводе в глубинку, чтобы вы не заподозрили нас в больших грехах.
— А вот это зря. Вы мне оба необходимы здесь. Без надёжных помощников испытываешь трудности. Козни, жертвами которых мы можем стать, устранить возможно, лишь объединившись.
— Вы нам доверяете?
— Хотелось бы ближе пообщаться с вашим земляком, бывшим пензенским начальником. Прямо кроту подобен, из норы не вытащить.
— Теперь всё изменится.
— Надеюсь. У вас в Пензе остались друзья?
— Конечно.
— Друзей много не бывает. Это опасно.
— Наши пойдут за нами без сомнений.
— Ну, вот, вы опять про своё. Павел Петрович, куда это вас забирает? Я никуда не призываю, а вот сомневаться всегда надо, но только, — Ягода со значением поднял большой палец, — до принятия решения.
— Я клянусь в своей преданности, Генрих Гершенович.
— Довольно, — грубо прервал его Ягода, сдвинув брови. — Не следует серьёзные чувства превращать в дешёвые мелодрамы. Я вас услышал. А это ко многому обязывает. Надеюсь, вы понимаете?
— Так точно.
— И вот без этих "есть, так точно" впредь обойдёмся, — поморщился Ягода. — Не люблю солдатского жаргона.
Смутившись, Буланов опустил голову.
— А теперь давайте перейдём к нашему делу.
— Да-да, конечно, — вытянув шею, Буланов старался завладеть глазами Ягоды.
— Обмозгуем ситуацию ещё раз в спокойной обстановке. — Генрих вернулся к своему креслу, отставил пустую чашку, закурил и, закинув ногу на ногу, откинулся на спинку. — Так что вас осенило в автомобиле?
— Я почувствовал ещё там!.. — подхватил, словно ждал этого вопроса, Буланов. — Меня прямо осенило!.. Теперь я начинаю догадываться, почему вас до сих пор никто не разыскивал по телефону.
— Разгадывать загадки не в моём вкусе, я же предупреждал.
— Виноват. Я, пожалуй, начну с Сакуры…
— С кого?
