— В ваших рассуждениях присутствует логика, если бы не одна закавыка, — закурил Ягода. — Но факт остаётся фактом: телефоны в этом кабинете молчат. Феликс с утра собирался к питерским товарищам на короткое время. Но это ничего не значит. Если бы Коба его потревожил по этому поводу, он бы успел меня выдернуть к себе, а если уже в дороге, нашёл бы возможность телеграфировать.
— Есть ещё время.
— Нет, он выехал рано. Но все дела были бы отложены.
— Значит, я прав. Карл Викторович всё ещё раздумывает.
— А вот нам раздумывать нельзя! — ударил кулаком по столу Ягода. — Мы должны действовать!
Буланов вскочил на ноги без команды и замер.
— Вам следует негласно встретиться с Паукером, Павел Петрович. Негласно! Чтоб ни одна вошь! Есть канал?
— Есть. Он сам по нему выходил на меня, когда понадобилось, во время той истории с Самураем.
— Лучшего не придумать. Действуйте!
— Сейчас же?
— У нас нет лишней минуты.
— Мне бы помощника.
— Возьмите Саву.
— Вашего курьера?
— Вы плохо слышите? И ступайте к себе, подготовьтесь, а Саву пришлите ко мне. Я проинструктирую его сам.
Сопроводив Дзержинского в Питер под предлогом убедиться, сколь реальную опасность представляет в Северной столице заявляющая о себе почти открыто сколоченная оппозиция неугомонного в тайном коварстве Зиновьева, Коба смог наконец всерьёз поразмыслить и заняться собственными проблемками в Москве. Он чуял назревающий момент, упустить который значило потерять многое в борьбе за власть, если не всё. Решительный удар следовало наносить немедленно, пока ситуация на его стороне.
Засидевшись в кабинете допоздна и покончив с текучкой, он попросил принести крепкого чая и, закурив трубку, развернувшись вполоборота к карте республики на стене, скользил задумчивым взглядом по флажкам, ромбикам и красным точкам на ней, понятным немногим. Их он наносил сам, оставаясь в одиночестве, отмечая значками города, где руководство беспрекословно, как он считал, подчинялось ему и было готово выполнить любой его приказ, либо предательски увиливало, колебалось, имея на его счёт сомнения.
Красный флажок, коряво нарисованный им, подтверждал бесспорную преданность, ставить его на карту доставляло ему особое удовольствие. Враз возникали в сознании знакомые лица верных партийцев, последние встречи с ними и доверительные разговоры. Желание услышать близкий голос и лишний раз убедиться, что всё нормально, брало вверх и, несмотря на глухую ночь, он сам накручивал их по прямой связи. Те будто ждали звонка, коротали время в своих кабинетах, не смея и подумать, что дома ждут. Тут же хватали трубку, но длинными беседами и любезными наставлениями он их не баловал. Несколькими сухими и жёсткими фразами заставлял дрожать даже ни в чём не провинившихся и обрывал разговор, не прощаясь. Здороваться и прощаться с подчинёнными он не был приучен. Знал, тот — на другом конце провода, пусть и его фаворит, а лишний раз задумается, где он не то произнёс, что не так сделал, чем вызван поздний и внезапный звонок, не угодил ли в опалу, оступившись.
Сам Коба в таких случаях тут же успокаивался, в его ушах будто продолжали звучать эхом подобострастные заверения, согревающие душу, и он хмуро ухмылялся в усы: "Подумай, подумай теперь, дорогой. Всё ли ты сделал, как приказывал хозяин? Хозяин никогда не спит. И не позволит дремать тебе. Он контролирует каждый твой шаг, тебя лишь кольнуло, а он уже знает твою тревогу. И спросит с тебя в любую минуту. Мне не нужны советчики и подпевалы в политике. Их достаточно. Мне требуются готовые на всё исполнители. Так что подумай, кацо…"
Другие значки на карте означали разное. Но их становилось меньше. Став Генеральным секретарём, Коба получил могучую власть сам подбирать кадры на руководящие и важные посты. Он приглашал к себе по необходимости и жёлтым тигриным оком сверлил души, добираясь до подноготного, жутким чистилищем становились такие испытания для многих, но кто их проходил, в своём будущем не сомневался: товарищ Сталин для себя ковал только стальных бойцов.
