Всё закипает внутри снова, когда настигают те пережитые обиды. Вот и теперь, скрипнув зубами и постанывая, Коба подёргал усы, покачал головой в тяжёлом раздумье: "Да, Ильич, поучил ты меня всякому, потыкал носом в дерьмо, не задумываясь, что с грузином так поступать нельзя. Полоскал, не щадя, на публике, на потеху толпе. Не извинялся никогда, твердил, что для пользы дела. Заверял, не чужим тебе был и нашему делу, но в советчики никогда не звал, учеником у тебя оставался посредственным, на вторых ролях держал всегда, исполнителем, с которого строго спрашивал… Думал, наверное, что вечно так и будет, но отстучали часы твоё время. Переметнулась судьба, и старуха с косой за спиной твоей замаячила. Учуял ты её и не таким уж бесстрашным оказался… Мучений не выдержал, боли испугался… Быстрой и лёгкой смерти пожелал… А вместо исповеди заметался в поисках преемника. И на Троцкого глаз клал, и с Бухарчиком шуры-муры разводил, не считал лишь меня достойным. А ведь так и получится, вопреки тебе! Головастей всех я оказался, потому что враги революции о собственном величии мечтают, а я не мечтатель-идеалист. Я — исполнитель, страж наших революционных идей. Таким и останусь в памяти народной…"
Молитву ли творил Коба в состоянии умственной прострации, клятву ли давал, преодолевая боль, только бился головой о стол и мычал, будто зверь, пока совсем не смолк, забывшись тяжким сном.
Очнулся он ближе к полудню среди газет, разбросанных на столе и по полу. Никто входить не посмел, осмотревшись, понял он. Никто не пытался и подумать о какой-либо уборке. Тревожить без вызова боялись даже в будни, не то чтобы когда он оставался в кабинете на ночь. Звонить могли, но до звонков ли ему было, когда провалилось сознание в бездну тяжких воспоминаний и успокоилось лишь спасительным, внезапно обрушившимся забытьём вместо здорового сна, отчего голову прямо-таки раскалывало в висках и теперь.
Плеснул в лицо воды из графина, жадно сделал несколько глотков.
"Расшатались совсем нервишки!.. Ни к чертям! Давно подобного не случалось. Нога тоже… Так и покликаешь костоправа, а то и в психушку побежишь…" — Мрачная гримаса исказила его физиономию, ругаясь, собрался раскурить трубку, но глянул на пол, скользнул взглядом по столу, почесал затылок и принялся собирать газеты в ящик.
В голове постукивало, словно дятел долбил клювом, мешал сосредоточиться. Он привык к этому назойливому неведомому вторжению в свой здоровый когда-то организм, неприятные ощущения допекали по утрам и дома, но Надежда протягивала таблетку и стакан воды, торопясь по своим делам, напоминала уже у дверей про доктора, и всё этим кончалось.
— Желающие ко мне есть? — позвонил в приёмную.
— Были, товарищ Сталин.
— Кто?
— Амаяк Макарович первым с утра дожидался.
— Что у него?
— Личное. Просил сообщить, как…
— Зовите, — перебил он, поморщившись. — Но прежде Каннера ко мне.
И без того тяжёлый день с хорошего не начинался — Назаретян первый с утра да ещё "по личному", значит, жди серьёзных неприятностей. Коба плотнее уселся в кресле, готовясь ко всему, зло буркнул в трубку:
— И чаю. Погорячей.
Держа в одной ладошке чашку на блюдце, влетел моложавый шустрый еврейчик, брюнет с курчавой головой. Коба вообще не терпел евреев, но этот любимчик мог позволить себе и не то; глаза и уши Генерального в секретариате, что о ком не спроси, всё знает. Склонен к аггравации[104], примечал Коба, но с молодостью пройдёт, а пока способен нафантазировать и по злобе — что ближе кто-то к хозяину, и по зависти — что выше по должности, но доносы его по-своему интересны. Коба порой узнавал о таких пикантных подробностях собственных подчинённых и знакомых, что диву давался; врёт, скорее всего, Гришка Каннер, завидует другим, поэтому и перебарщивает. Опасная змейка для многих этот юнец в секретариате, но Кобе без таких не обойтись. Ему ведь только намекни и на самого Назаретяна, заведующего, компру насобирает, а укажи на кого поопасней, дурак голову в подворотне проломит, глазом не моргнёт. Чашку вон, перехватил у секретаря в приёмной, будто у дверей кабинета караулил, на стол поставил перед ним, благодарности дожидается.
— Как ночь прошла? — буркнул Коба, осторожно отхлебнул кипяток.
— Тихо.
— Назаретян не отлучался?
— Не замечен.
— Гости были у него?
— Никак нет.
— Дзержинский на связь не выходил?
— Сведений не имеется.
— А ты что же, в сапогах и спал? — хмыкнул вдруг Коба. — Сколько тебе твердить? Молодой, жалей ноги. Пригодятся ещё бегать.
— Я, как вы, товарищ Сталин.
— Что?!
— Рассказывали, вы тоже с малолетства…
— Это отец мой сапожником был, — прищурился Коба. — Слушай дураков больше.
Помощник смутился, но глупая улыбка ещё стыла на его физиономии.
— Тебе до меня!.. Не с сапог начинай, если уж…
— А я к ним привык.
— И рож не строй. Ты же помощник мой, а не половой, чтоб чаи разносить.
— Учту, товарищ Сталин.
— Ступай, раз сообщить нечего.
Сконфузившись, тот скрылся за дверью.
