"А что, вырастет со временем в послушного и неглупого исполнителя. На лету схватывает… — раздумывал между тем Коба, допивая чай. — Его только из рук не выпускать раньше времени да не баловать; хорошая лягавая потому и служит исправно, что по башке больше получает, нежели в пасть ей кладут".
Раскурив трубку, он приказал наконец звать рвущегося ещё с утра заведующего бюро секретариата ЦК. С Назаретяном судьба свела Кобу во времена партийной работы на Кавказе задолго до революции; теперь в Кремле тот стал не просто лицом особой важности, но и особо доверенным, о чём все знали, но о главном никто не догадывался. С культурным и вежливым, вышколенным интриганом и хитрой лисицей Назаретяном Коба решал вопросы особой деликатности и секретности, которые не доверял ни Орджоникидзе, ни преданному Ворошилову. Лишь Дзержинский, тайно отслеживавший все связи высших партийных лиц, догадывался Коба, был осведомлён о характере их взаимоотношений. Но Дзержинский помалкивал до поры до времени, имея, как считал Коба, на то свои соображения. Их отношения заметно изменились. Общения наедине давно уже не доставляли удовольствия обоим. Оба старались их избегать. Хватало едких, конкретных разговоров по телефону, редких встреч на заседаниях. Такого, когда Феликс бегал к Свердлову или не вылезал от Ленина, с Кобой между ними никогда не замечалось и ранее, а теперь, когда Генеральный открыто заседал в освободившемся кабинете Кремля, а вождь дожидался мучительного конца в глухой деревушке, и подавно.
После покушения на вождя или несколько позже, уже после вынужденного ухода его от активной работы и затянувшегося прозябания в Горках, после принятия жёсткого решения членами Политбюро о невозможности посещения больного и запрещении передачи ему любой почтовой информации, Дзержинский однажды позволил себе "посекретничать" с Лениным без спроса. Своего начальника тут же сдал Кобе верный подчинённый, и Коба жёстко раскритиковал Дзержинского на заседании Политбюро. С того знакового инцидента их отношения ещё более ухудшились. Дзержинский ввёл в практику в случаях острых ситуаций коротко оповещать о том Наза-ретяна, ссылаясь на занятость Кобы на заседаниях. Порядок этот никто специальным приказом или служебным циркуляром не регламентировал, но Коба оставался лишь членом комиссии в ОГПУ, представляя ЦК, а решающая роль на заседаниях комиссии принадлежала его председателю, которым оставался Дзержинский. Коба скрипел зубами от злости, но перезревший царедворец не был так глуп, чтобы не понимать — убери или сдвинь он Феликса, в партийной верхушке да и во всём циковском муравейнике и при отсутствующем Ленине бунта не миновать, а дойдёт до крови, верные чекисты — огромная выдрессированная армия, не задумываясь, пойдут за своим командиром, лишь тот подаст знак. За Кобой, хоть и важным, но всего лишь партийным функционером, — такие же крикуны-чиновники: кагановичи, молотовы да Микояны, тараканы, восседающие за дубовыми столами, а за Железным Феликсом — вооружённые спецы, профессионалы.
У Кобы имелся свой тайный кабинетик, специализирующийся на мелких террористических акциях по устранению неугодных лиц — группа, уцелевшая после чисток, кучка преданных ему боевиков старых времён. Назаретяну принадлежала там не второстепенная роль, он регулярно подбирал в обойму секретного этого инструментария молодых, отчаянных бойцов, преимущественно с Кавказа; народ крепкий телом, понятливый и бесстрашный, а главное — преданный и в своём кумире души не чаявший.
Собирали они и компрометирующие материалы на любого, кого заказывал хозяин. Копилась пухла такая папка и на Дзержинского. Не вмешайся Ленин, Коба убрал бы соперника ещё во времена жестокой борьбы, вспыхнувшей между руководителем республики и противниками заключения Брест-Литовского мира[105], большинство которых составляли левые эсеры. Их хватало и в ЦК, и в Совнаркоме, и в руководстве ВЧК, а также в других важных государственных ведомствах и учреждениях.
Вот тогда Дзержинский, сам из бывших польских эсеров, открыто и предал вождя, высказавшись на ответственном заседании против договора и воздержавшись при голосовании.
