Не остыли ещё страсти, хотя юридические формальности подписания бумаг удалось урегулировать, к ликующему председателю Совнаркома ворвался сам Коба с доказательствами, уличающими Дзержинского в измене. Из его гневных доводов следовало, что якобы вероломный Дзержинский, давний эсер и активный лидер партии "Социал-демократия Королевства Польского и Литвы", специально затесавшийся в семнадцатом году перед революцией в ряды большевиков, не по недомыслию вредил подписанию мирного договора, а действовал сознательно, имея на то вражеские намерения. Оставаясь на ответственном посту и теперь, заключал Коба, среди своих многочисленных единомышленников эсеров, Дзержинский способен причинить партии и республике ещё больший вред, а то и нанести смертельный удар в спину в пользу враждебно настроенной Польши с Пилсудским[106]во главе. Верные люди, плевался Коба, донесли ему, будто ещё сопливым юнцом Феликс мечтал стать невидимым, то есть разведчиком, и уничтожить всех москалей, настолько ненавидел Россию. Ладно бы трепался об этом несмышлёным подростком, но исповедовался в том уже взрослым в узком кругу. Можно бы и это отнести к злому вымыслу, однако имеется факт, которого нельзя оставить без внимания — Коба выложил перед вождём, слушавшим его не без интереса, бумагу с подписью известного многим чекиста, свидетельствующего, что в 1904 году эсер Дзержинский с напарником пытались взорвать зал в городе Ново-Александрии, где проходило собрание русских офицеров, но акция сорвалась — сбежал, струсив, напарник, а оставшийся террорист с бомбой не справился. В этом же заявлении излагалась целая концепция структуры ВЧК, которая базировалась на враждебных взглядах бывшего командующего Отдельным корпусом жандармов Джунковского, активно занимавшегося внедрением агентуры среди революционеров. Дзержинский, одобрив эту концепцию, и Джунковского сделал своим консультантом по внедрению системы в ВЧК. Информация по Джунковскому полностью подтвердилась.
Заинтриговать вождя Кобе удалось, но убедить во враждебных намерениях Дзержинского не получилось, сколь он ни пытался. Единственное, что последовало, — отныне Ленин пресекал все попытки председателя ВЧК проникнуть в члены Политбюро, а Кобе приказал не подымать шума. Однако мучившие обоих сомнения насчёт лояльности Дзержинского буквально через три месяца стали подтверждаться в самом что ни на есть худшем варианте. Недовольные договором о мире высшие руководители партии левых эсеров Спиридонова, Черепанов, Карелин, Комков, демонстративно выйдя из правительства, вместе с окружавшими Дзержинского чекистами-эсерами и прежде всего с его заместителем Александровичем, решились на открытый вооружённый мятеж. Акция была организована с большим коварством. В то время, когда проходило заседание V съезда Советов, чекисты Блюмкин и Андреев с документами, позволявшими им проникнуть в особняк германского посольства, открыли стрельбу по послу Мирбаху, бросили бомбу и, в конце концов, смертельно его ранили. В то же время боевики эсеров под командованием Попова захватили почтамт и попытались овладеть электростанцией; в их распоряжении насчитывалось до 2 тысяч человек пехоты, артиллерия, пулемёты и ручные гранаты. Командующему отрядами верных красногвардейцев Троцкому всё же удалось в течение нескольких дней разгромить мятежников, ему же поручили немедленно сделать доклад депутатам Съезда о причинах мятежа. Изобличая в предательском заговоре руководителей партии левых эсеров, Троцкий попытался выгородить Дзержинского, с присущим ему ораторским искусством расписывая депутатам отвагу и бесстрашие Железного Феликса, когда тот, узнав об активном участии в мятеже эсеров-чекистов, с кучкой преданных товарищей и с одним наганом не побоялся отправиться усмирять восставших в отряд к Александровичу и Попову, но был разоружён, избит и арестован чекистом Александром Протопоповым. Только пришедшие на помощь латыши Вацетиса ликвидировали угрозу кровавой расправы над ним и спасли от неминуемой гибели.
За Дзержинского тут же вступился и подал голос Яков Свердлов, но на съезде большинством было решено провести тщательную проверку причин мятежа и разобраться во всех тонкостях. Дело осложнялось, а виновность Дзержинского усугублялось тем, что на документах, позволивших террористам-чекистам беспрепятственно проникнуть в кабинет немецкого посла, стояла подпись Дзержинского, скреплённая большой печатью ВЧК.
