— Знаешь, Раймо, я молодым пошел в люди и всякую тяжелую работу делал; но тогда, конечно, и сила у меня была в плечах, так что я работы не боялся; и ты послушай, какой я был отчаянный парень — ходил по ярмаркам, лошадьми торговал, а там ведь, как положено, после сделки — могарыч… Сколько того спирту выпил!.. Многие крепкие мужики не выдерживали, бывало, совсем с катушек долой, а иные так и вовсе богу душу отдавали… А в свое время нашел я мою мамочку, и вот теперь уже все дети в люди вышли, на своих ногах стоят. Но в строгости приходилось держать: бывало, и прикрикнешь и крепкое слово скажешь. В наследство им дать ничего не мог, кроме здоровья. Средний сын в Швеции, наладчиком на каком-то заводе, я уж не помню, как это место называется, у него там и дом, и машина, и все. Прошлым летом приезжали в отпуск, так я с внучатами и поговорить не мог: все только по-шведски лопочут. Вот так-то;
Хакала умолк. „Задремал, наверно“, — подумал Раймо. Сидит — глаза сощурены в узенькие щелочки — как будто на минутку выскользнул из нашего мира.
Кайса подала кофе.
— Пожалуйте за стол.
Хакала стряхнул табачный пепел и, покрякивая, пересел к столу.
— Что ж хозяйка не пришла? — спросила Кайса.
— Не смогла, свеклу сеяла. Обещала завтра зайти.
Хакала налил кофе на блюдечко и, прихлебывая, стал говорить:
— Теперь вот государство прибавило пенсии, но зато стали брать большие налоги с молодых, и им приходится жить в нужде с малыми детьми. Я всегда говорил: что с нами, стариками, возиться? Кто не выживет, пусть помирает.
— Надо, чтоб в старости было обеспеченное пропитание, — сказал Раймо.
— Да у нас всего достаточно! Хватит с нас. А теперь, видишь ли, они затеяли памятники ставить господам, большие деньги собирают с народа — а памятники-то эти ведь все равно упадут когда-нибудь. У меня давно уж все готово для похорон, и мой-то памятник не повалится.
Кайса взяла в руки кофейник, но Хакала стал уже подниматься из-за стола.
— Домой пора.
— Посидите еще, куда торопиться, — стала уговаривать Кайса и даже наклонила кофейник, чтобы налить еще чашечку.
— В другой раз и посидел бы, но мамочка беспокоится, — сказал Хакала и, выбравшись из-за стола, пожал руку Раймо. — Заходи к нам.
— И разговорчив же этот Хакала, — сказала Кайса. Раймо, подойдя к окну, провожал взглядом сгорбленную фигуру старика. Раймо стоял молча, вспоминая слова гостя. «Он ведь и меня считает своим сыном. Почему-то все старики в этом краю кажутся мне удивительно близкими. Вон он бредет, свесив седую голову чуть ли не до земли. А вот уж его и не видно из-за травы, разросшейся вдоль канавы. Приятно смотреть на эти тропинки во дворе, хотя их протоптали другие люди, которые жили здесь прежде…
В понедельник надо выходить на работу».
В субботу Юсси приехал из города в полдень, и Раймо видел, как он достал из рюкзака бутылки, завернутые в желтую бумагу. Сунув одну из них в карман, Юсси отправился в гости.
Раймо взял мопед и собирался прокатиться. В это время Кайса вышла с ведрами к колодцу.
— Давай я достану воды.
— Пожалуй, принеси. Может, ты и в баню натаскаешь холодной воды?
— Ладно. А что, он все попивает?
— Отец-то? Нет, он вообще-то теперь не пьет. Иногда, бывает, купит бутылочку. Но и то хорошо, что хоть теперь он, выпивши, на мопеде не разъезжает.
Доставая воду из колодца, Раймо вспомнил, как однажды зимой, много лет тому назад, он тащил отца домой с автобусной остановки, а тот все падал в сугроб.
Натаскав воды в баню, Раймо зашел в дом и стал рыться в бельевой кладовке.
— Чего ты там ищешь? — спросила Кайса.
— Мою белую рубашку.
— Зачем тебе?
— Может, схожу на танцплощадку.
— На вот, возьми эту. А у той воротник порван.
Как только баня была готова, Раймо пошел мыться первым, вместе с Теуво. Он тщательно вымыл голову и побрился. Вернувшись в дом из бани, он увидел отца, который только что пришел с приятелем.
— Знакомься, это Пааво Турунен. A-а… ч-чего это ты в белой рубашке? — спросил Юсси заплетающимся языком.
— Хочу прогуляться.
— Наверно, у парня девушки на уме, — сказал Турунен, посмеиваясь.
— Ты не спеши, мы вот только с Пааво попаримся и тогда пропустим по маленькой, — шепнул Юсси доверительно.
Раймо надел белую рубашку и темные выходные брюки, повязал зеленый галстук, достал из шкафа светлый спортивный пиджак, выйдя на крыльцо, почистил его щеткой и опять повесил на плечики. Потом вышел во двор и закурил сигарету. „Отец уже порядочно на взводе“, — подумал Раймо и вспомнил, как однажды отец угощал его.
Вскоре Юсси и Пааво вышли из бани, и Раймо увидел худые, дряблые руки отца, его впалую грудь.
Кайса прошла в баню с чистым бельем. Она заметила, что мужчины готовятся выпивать, и глаза ее расширились:
— Раймо не смейте спаивать!
— Какое там спаивать, только спрыснем возвращение из армии, вот и все. Да ты иди, ступай, ступай себе в баню!.. — проворчал отец нетерпеливо, достал из шкафа бутылку и налил в стопки.
— На, Раймо, это тебе для бодрости.
