Между тем, как Оболонский спустился в подвал, и тем, как он бросился вперед, сквозь зеленоватое марево сил, прошло от силы два удара сердца. Слишком много для умелого противника. Слишком мало для раздумий. В самый раз для безумных поступков.
Это надо остановить – единственное, что приходило в голову. Оболонский понимал, что должен сделать, знал, чем все это закончится. Его магия здесь бессильна, его способности против возрастающей мощи колдуна сейчас столь же смехотворны, как перочинный ножик против тигра. Но он не высчитывал свои шансы. Он собирался действовать вопреки здравому смыслу.
Вернее всего было бы умертвить одну из девочек: нет живой крови – нет ритуала, а на поиски новой девочки у колдуна не будет времени. Но был и другой способ. Не менее дурацкий и сравнительно действенный. Мужская кровь, мало того, что не невинная, так еще и пресыщенная магическими эликсирами Воздуха. Если брызнуть ею на приготовленную для ритуала Воды фигуру, можно запросто выиграть время, а там посмотрим. Правда, активированный додекагон постепенно вытянет из него всю кровь до последней капли, но это будет потом. А сейчас у него будет время и шанс спасти других. Не себя.
Оболонский резко прыгнул, на лету выхватывая нож и полосуя себя по обнаженному запястью. Кровь мгновенно заполнила рану. Оставалось всего лишь стряхнуть ее на зеленоватые линии додекагона… И все-таки он опоздал. Он не заметил, как и когда из ужасающей темноты откуда-то справа на него молча прыгнул человек, сбивая с траектории полета и подминая под собой. Тяжелый, грузный, сильный мужчина впечатал Константина в противоположную стену и принялся молотить кулаками, громко, но молча сопя, не проронив ни слова. Оболонский охнул, согнулся дугой, по-рыбьи хватая ртом воздух, но удары не прекращались. Крепкие кулаки работали как пудовые молоты, отбивая все, что не поддалось с первого раза, но не убивая и не калеча. Пелена застилала взор, внутренности выворачивались наружу, кровь тонким ручьем стекала по руке, и все-таки краем глаза магу удалось рассмотреть своего обидчика. Джованни.
Тогда кто там, на звезде…?
Краткое недоумение сменилось злостью слишком позднего понимания, злость сменилась хладнокровной яростью. Извернувшись, Оболонский пнул горбуна ногой в живот, а когда тот с коротким уханьем отлетел в сторону и попытался подняться, напал сам. Джованни был силен и изворотлив, зато Константин – слишком зол, чтобы сравнивать не в свою пользу весовые категории. Ярость душила, позволяя совершать немыслимое. Но как бы бездумно он не молотил кулаками, не мог не заметить, что при желании куда более сильный, ловкий и умелый в драке Джованни мог бы прикончить его чуть ли не с первого удара. Но не прикончил. Нет на то соизволения? Оболонского нужно просто держать в стороне от ритуала? Потому что и он должен в конце концов стать частью ритуала? Маг с удвоенной силой навалился на горбуна, дерясь с энергией загнанного в угол зверя.
Между тем колдун в центре магической фигуры спокойно встал, не обращая ни малейшего внимания на драку в трех шагах от него, откинул капюшон, расстегнул у шеи застежку широкого плаща и отбросил ненужный теперь балахон куда-то во тьму, за пределы звезды.
Нет сомнений, это была Катерина Ситецкая, и догадаться об этом на самом деле было совсем не трудно. Она была обнажена, ее тело было разрисовано теми же символами, что и тело бедной Матильды. Длинные золотистые волосы Катерины были распущены, вуаль снята. Константин краем глаза заметил нежную миловидность черт ее лица, которую не могли испортить даже ужасные шрамы, уродующие уже не просто левую щеку, а всю левую сторону лица и шеи. Уродство, похоже, прогрессировало. Не потому ли она так спешила? Женщина полуобернулась, холодным равнодушным взглядом окинув дерущихся мужчин, потом опустилась на колени и надрезала артерию на щиколотке первой пленницы додекагона. Кровь тонкой струйкой потекла по девичьей пятке и с шипением коснулась зеленоватой змейки силы, колышущейся в желобке магической фигуры. Пахнуло жаром, а Оболонского внезапно бросило в ледяную дрожь. Первая. Еще одиннадцать. Константин сумел извернуться между ударами и бросить взгляд на лежащую от него дальше всех Матильду. И наконец сумел понять, что делала там Ситецкая. На голову девушки, полностью скрывая ее лицо, был водружен странный предмет, похожий на раструб из нескольких изогнутых зеркал. Маг знал, что это такое. Точнее, догадывался, ибо раньше видел такое только на не слишком четкой картинке в одной очень редкой книге. Зеркало Волховора, артефакт, способный переносить сущность или душу из тела в тело. А ведь не увидел бы своими глазами – ни за что не поверил бы.
