Озеро светилось. Мертвенно-бледный зеленоватый свет колыхался на тихих водах как ряска, негромкий всплеск то здесь, то там говорил о чужом присутствии. Были ли то безобидные рыбешки, решившие глотнуть воздуха, или русалки с бездонными глазами, поджидающие глупую добычу, Константину было все равно. Он шел по шаткому, плюхающему водой настилу и видел перед собой только одно – темный силуэт башни.
В какой-то момент он переступил невидимую границу – на мгновение его охватила паника, когда ему почудилось, что вместо воздуха он вдохнул воду. Но только на мгновение.
Он не оглянулся назад, в безопасность. Краем сознания он понимал, что возврата нет, что идти вперед – это чистое самоубийство, но мысль эта проскользнула как-то отстраненно и равнодушно. Он шел на смерть с открытыми глазами.
Легко открылись ворота. Вообще-то он ожидал, что они будут заперты. Но коль открыты… Оболонский вошел. Пустой двор. Совершеннейшая, режущая слух тишина. Казалось, здесь нет никого. Казалось, все спят, а он явится непрошенным гостем посреди ночи, переполошив и перепугав до смерти… А разбуженная хозяйка гневно отчитает его за глупые шутки.
Но он шел и шел, каждой клеткой своего тела ощущая чудовищные разряды магических сил, бушующих рядом, в двух шагах. Он шел, дрожа от переполняющей его чужой энергии, слишком чуждой и непомерной, чтобы он мог ее удержать. Шаг, другой, третий. Дверь в башню тоже оказалась незапертой. Он на мгновение помедлил, прежде чем ухватиться за медный шар дверной ручки, потом медленно потянул дверь на себя и вошел.
В гостиной, где всего несколько дней назад его принимала Ситецкая, было темно и пусто. Так пусто и безжизненно, что невольно думалось об ошибке, что на самом деле здесь никого нет. Однако изменения все же были. В сторону был сдвинут стол, на полу валялись стулья, а из-под занавеси в углу пробивался тусклый свет. Оболонский подошел ближе, нагнулся и потянул за массивное кольцо, вделанное в дверь в полу. На лестнице, ведущей вниз в подвал, стояла порядком оплывшая одинокая свеча. Будто специально, чтобы не заблудился, подумал Константин, отгоняя внезапное мерзкое предчувствие.
Девять невысоких ступеней. Каменный подвал, размеры которого нельзя было определить, поскольку стены потерялись в кромешной темноте. Единственное, что можно разглядеть в двух шагах от себя – грубая кладка стен, свидетельство о долгих веках забвения. Низкий потолок, Константин едва не касался его макушкой. Пол, заново покрытый глиной и утрамбованный до твердости камня. Додекагон, двенадцатиугольная звезда, выложенная желобками в глине и намертво распластавшая свои ровные острые лучи по полу. Запах страха, тяжелый аромат множества специй и трав, жаркая вонь воскурений, тонкими струйками дыма, поднимающимися вверх.
Дюжина девочек, безучастно лежащих внутри звезды головами внутрь. Лица бледные и пустые, глаза закрыты. Руки разведены в стороны, касаются одна другой, замыкая круг. Ноги связаны какими-то плотными травянистыми стеблями, между волокнами которых зажаты высокие черные свечи. Свечи зажжены, но почти не дают света – за пределами магической фигуры совершенно темно, безо всякого намека на полумрак и тени, будто свет оттуда выпит дочиста, досуха. Вот почему Оболонский никак не мог разглядеть противоположную стену подвала, а ведь он не должен быть слишком большим. По логике. Правда, при разгуле магических сил логика не всегда помогала. Да и органы чувств – тоже. Все, что Оболонский сейчас видел – это парящий в абсолютной безжизненной пустоте додекагон с человеческими фигурами внутри, а единственной связью с реальностью оставался он сам, стоящий в падающем сзади полукруге неяркого света свечи.
По желобкам в глине, образующим двенадцатилучевую звезду, пробегали крохотные зеленоватые змейки молний, заставляя магическую фигуру светиться. Но то была сконцентрированная сила, а не кровь, которой обычно удерживают эту силу на месте, чтобы провести ритуал. Не кровь этих впавших в забытье бледных девочек, а значит, Константин пришел вовремя.
Был здесь и еще один человек. Живой и совершенно спокойный. Он сидел на корточках в центре магической звезды, повернувшись спиной ко входу и руками касаясь головы одной из девочек. В отличие от других, тело этой несчастной было обнажено и густо покрыто рисунками – знаками и символами, которые Оболонский никак не мог разглядеть. Тело было видно лишь частично, но выглядело вполне сформировавшимся, с красивой высокой грудью, широкими бедрами, упругим животом. Не девочка. Девушка. Лет семнадцати, черноволосая. Матильда? Объемистый балахон с капюшоном не позволял разглядеть, что с ней делает неизвестный, да и сидел он спиной, скрывая за складками темной ткани свои движения. И здесь было что-то не так.
Неизвестный в центре звезды повернулся, в его руке блеснул обсидиановый нож.
Пора.
