– Увы, всего лишь снотворное. Утром неплохо бы Меньковича и Мартина Гуру сдать под стражу. Посидит денек в съезжем доме – присмиреет.
– Вы в это верите? – Милена взяла пузырек, повертела его в пальцах, скептически сгримасничала, – Зачем Вам это? Я понимаю Вашу обиду на этого полоумного мага, – женщина неприязненно передернула плечами, – Но неужели Вам так дорога честь нынешней Тройгелонки? Я во многом не одобряю действия Меньковича, но он был бы неплохим правителем. Конкордия с ним стала бы другой, более величественной и богатой.
– Госпожа графиня, – холодно улыбнулся Оболонский, – расскажите это детям, отравленным в Подлясках и умершим в таких страшных муках, которые Вам и не снились. Расскажите это их обезумевшим матерям, кусавшим своих детей и бросавшим их на колья плетня. Расскажите их отцам, бегавшим по деревне с окровавленными вилами. Расскажите, если найдете кому.
…Суматоха постепенно улеглась. Время неуклонно близилось к полуночи. Уже совсем стемнело, на небе высыпали звезды, крупные и частые, как рассыпанные по черному бархату бриллианты, но светлее от этого не стало. Неожиданный легкий ветер принес прохладу, чему порадовались едва ли не больше успешного разрешения противостояния с Гурой.
Ведьмаки отошли в сторону от господского дома, однако далеко уходить не стали.
– Лучше бы здесь на ночь остаться, – сказал Порозов, – Кому-то же надо присмотреть за нашими пленничками, а то усвистят за ночь – только их и знали. Вот только кому-нибудь придется сходить за вещичками. А все остальное – завтра.
Лошадей и свою поклажу они оставили за пределами парка еще засветло, до того, как Оболонский подал им сигнал двигаться к дому.
– Я схожу, – пожал плечами Стефка.
Оболонский вышел из башни, где запечатывал все, что осталось от Гуры, от чьего-нибудь глупого любопытства, и торопливо направился к стоявшим поодаль ведьмакам, перекидывая через плечо ремень своей заветной чародейской сумки. Маг выглядел до предела уставшим и осунувшимся.
– Ну и темень…, – проворчал Стефка, вглядываясь в непроглядный мрак аллеи, ведущей от господского дома на большак.
– Новолуние, – мечтательно сказал Порозов, запрокинув голову вверх, – Обычно на Русалочьей неделе у нас навалом работы, но сейчас я бы с удовольствием устроил недельку вакаций. Или хотя бы одну совершенно спокойную ночку…
– Русалочья неделя? – резко остановился Оболонский и застыл столбом, осененный внезапным пониманием.
С неожиданной прытью он подскочил к Порозову и ткнул его в грудь пальцем.
– Это был ты, да, – приговаривал маг, а его палец хищной птицей клевал и клевал опешившего Алексея, – Это твоих рук дело, та подсказка про русалок. Ты все знал. С самого начала знал. Вы все что-то знаете, да не говорите, я же чую, – Оболонский крутанулся, попеременно свирепо оглядывая Стефку и Лукича, – Что ж, и не прошу. Обойдусь. Без вас обойдусь.
Пока Порозов стоял с открытым ртом, Константин уже бежал к конюшне.
– Эй, чародей, идрить твою маковку, ты все не так понял! – Алексей сорвался с места, отчаянно размахивая руками, – Стой же, дурак оглашенный! Не я это был, клянусь! Но я и вправду знаю, кто это! Постой же!
Всадник на полном скаку вылетел из конюшни, на ходу пытаясь закрыть дверцу горящей масляной лампы, промчался мимо растерянных ведьмаков и скоро скрылся во чреве чернеющего тоннеля подъездной аллеи, разбрасывая нечеткие отблески света на деревья.
– Надо было ему давно сказать, – тихо сказал Лукич.
– Надо, надо, – в сердцах выругался Порозов, – Поздновато спохватились!
– Я, если ты помнишь, всегда был против молчания. Оно ж с самого начала было ясно, что он не отступит и сам в пекло головой вперед полезет. Что ж мы, враги ему, что ли? – ворчал Лукич, однако Алексей только отмахнулся:
– Седлайте коней, авось догоним. Образумить не образумим, так хоть задержим, – и тихо добавил, – Или похороним честь по чести.
Но последнюю фразу Лукич все же расслышал.
– Ох, Алешенька, не так прост наш чародей, чтобы сгинуть, не доделав дело. А там посмотрим, по ком русалки выть будут…
До полуночи осталось меньше часа, успеет ли он к Белькиной башне? Днем он бы не колеблясь направился напрямик вдоль обрыва, срезая путь через Холотову рощу. Но сейчас заблудиться – означало бы проиграть, а этого он не мог допустить.
Фонарь выхватывал из тьмы то корявый ствол, то поникшую ветку, но Константин пока и не задумывался над тем, куда скачет – дорога была одна и выбирать, к счастью, не приходилось. Зато давало время подумать о другом.
У каждой стихии есть определенное время в году, когда она наиболее сильна, как и время, когда она наиболее уязвима. Русалочья неделя была безудержным буйством Воды. И пусть «неделя» – без малого восемь часов в августовское новолуние, в эти часы Вода была непобедима. А значит, и маг, пользующийся силами этой стихии.
