Зато следы магии, обнаруженные Константином рядом со ставом, сказали куда большее. Здесь орудовал маг, и не просто тауматург с классическим образованием и жесткими рамками дозволенного и недозволенного. От происходящего тянуло гнильцой мерзкой и изощренной, куда более древней, чем университет или магический Орден Устроителей. Если это и работа Мартина Гуры, то он не просто изменился, а кардинально переродился, став выродком куда худшим, чем оборотни, которыми он управлял. Справиться с таким будет непросто, даже действуя тихо и незаметно, шаг за шагом расставляя ловушки. Ведьмачий отряд, умышленно и нет, но всколыхнул местную нечисть, заставил ее волноваться, а лишний шум Оболонскому был ни к чему. Да и на сговорчивость ведьмаков рассчитывать не приходилось, ведь все равно будут поступать по-своему, ничьего совета не слушая. Как известно, как волка ни корми…
– Я-то, положим, никого ранить не хотел, – сухо заявил Оболонский, широким жестом указывая на произведенные им разрушения, – А мог бы без труда. И вы бы меня не остановили. А тот колдун, что здесь орудует, вообще миндальничать не станет. Погибнете ведь. Я Германа предупреждал, что это опасно, и что вышло?
– Ты нас не учи, Оболонский, – все еще кривясь, хмуро ответил Порозов, – мы всякую тварь бить приучены, что на четырех ногах, что на двух. Маг не маг, а кишки с кровякой выпустим.
– А ты поди головой побейся о то дерево, – презрительно кивнул в сторону Константин, – коль в щепу ствол разобьешь – признаю твое право воевать против мага. А так – не суйся. Не ваше это дело, ведьмаки. Уходите с миром, не путайтесь у меня под ногами.
– А вдруг мы тебе пригодимся? – вдруг спросил Стефка, вперя сощуренные галочьи глаза в Константина, ухмыляясь и ничуть не впечатлившись грозным видом мага, – Возьмешь нас в подмогу?
Оболонский молча улыбнулся, но весельем тут и не пахло.
– Да будет, тебе, чародей, соглашайся, по глазам вижу, что не против. Твоя взяла, – ухмылка Стефки стала еще шире, – Хочешь, чтоб мы тебе послужили? Будет тебе служба честь по чести. Соглашайся.
Поразительная тишина заполнила полянку. Как утренний туман, проглатывающий звуки, искажающий расстояние. Маг чуть было не оглянулся, удостовериться, здесь ли ведьмаки – столь полным было ощущение отсутствия любой живой души окрест.
Не только тауматург не поверил предложению Стефки, оно, похоже, стало откровением и для остальных.
– Послужили? – вдруг неприятно-скрипуче рассмеялся Оболонский, – Ведьмаки в услужении у тауматурга? Ха! Не верю! Неужель даже на такое согласны? А как же цеховая гордость?
Предадут. При первой же возможности устроят пакость, выйдут из-под контроля, будут мешать. Добровольной службой будут тяготиться, нет, стыдиться, а значит, злиться. Вековая неприязнь к тауматургам просто так по слову не исчезает. Оболонский медленно обвел глазами ведьмаков, вкладывая во взгляд всю тяжесть и неприятие, на которые оказался способен. Это возымело действие: Порозов гневно вскинулся.
– Высокомерный ублюдок, – прошипел он, делая резкий шаг вперед.
– Стыдитесь, – вдруг с болью и досадой сказал Лукич, хватая Алексея за руку и удерживая его на месте, – Стыдитесь, ребята, что же это вы делаете? Разве ж не общее у нас дело? Разве не один враг? Гордыней потом будете хвастать, коли захотите, а сейчас вспомните, кого мы потеряли. Вон он, голуба, лежит, а вы тут препираетесь, его убийце сбежать подсобляете. Распрями да драками дело не делается. А Вы, Константин Фердинандович, …негоже так. Коли надо – послужим, да и не в службе дело, так? Боитесь, путаться под ногами будем? Может, и будем с непривычки, обещать другого не могу. Только ни нам без Вас, ни Вам без нас никак не обойтись. Спору нет, с магами нам не справиться, так ведь не только в колдуне дело, а? Два цепных оборотня, водники и мало ли еще чего – неспокойных бестий на всех хватит. Вы колдуна ищите, а мы своим делом заниматься будем. Кликнете что сделать – сделаем. Мешать не помешаем, по слову Вашему придем, по слову и уйдем. Сообща бы нам надо. Люди мы ведь. По-людски и решать надо.
Константин обвел взглядом ведьмаков. Порозов глаза опустил, на скулах его играли желваки, но речам старика он не возразил. Никто не возразил.
Оболонский медленно кивнул, не сказав больше ни слова.
Они не вернулись в Заполье, а расположились в уцелевших строениях погоревшего хутора. Во-первых, от озера до дороги, ведущей вглубь болот, было рукой подать, а во-вторых… Во-вторых, тело Германа пока решили схоронить именно здесь – в тишине и покое. Это было не очень правильно – хоронить, не дожидаясь третьего дня, но оставлять тело непогребенным при разгуле нечисти было и того хуже.
